Свидетель последнего часа - Александр Фрост

— Что он делает?

— Удостоверяет, что человек в разуме.

— И всё?

— И всё, — сказал Стрига. — Ваше высокородие, вы напрасно улыбаетесь. Это важно. Всякое завещание при последнем часе оспаривают именно по разуму: дескать, старик бредил и не понимал. И тогда тяжба на десять лет.

— А со свидетельством?

— А со свидетельством не оспоришь, — сказал чародей с удовольствием. — Обряд показывает состояние разума в тот час. Показывает, а не свидетель уверяет. Суд принимает без обсуждения, потому что тут обсуждать нечего.

Ремизов помолчал.

— Порфирий Ильич. Он показывает, что человек в разуме.

— Да.

— А показывает ли он, что человек знает, под чем подписывается?

Стрига открыл рот.

— Это одно и то же, — сказал он.

— Это разные вещи, — сказал Ремизов.

Чародей посмотрел на него с недоумением, в котором не было ни капли притворства, и Ремизов понял, что этому человеку такой вопрос не приходил в голову ни разу за девять лет службы.

Тридцать одно свидетельство Гринька выписал на большой лист: дата, где, кто умирающий, сколько взято.

— Двадцать шесть в Стрежне, пять в уезде, — доложил он. — И вот тут ещё графа, он её сам для себя завёл. «По приглашению».

— И что там?

— Двадцать три раза одно и то же, — сказал писец. — «Е. М. Ланской».

Наместник узнал о деле на третий день и вызвал не сразу, а с утра четвёртого.

— Гильдейский, — сказал он. — Второй за полгода.

— Второй.

— Андрей Ильич, я не суеверен, но мне это не нравится. — Тучков-Заречный отодвинул сводку. — Что говорит Гильдия?

— Что это баня.

— А вы?

— Что это второй раз, когда человек, сверявший чужие бумаги, умирает раньше, чем успел спросить.

Наместник посмотрел на него.

— Вы дело возьмёте?

— Я его взял.

— Вас не снимут?

— Не за что, — сказал Ремизов. — У меня с Верещагой договоров нет. Я его видел трижды в жизни.

— Хорошо. — Тучков-Заречный придвинул бумаги. — И, Андрей Ильич, одно замечание. Стряпчего Ланского я знаю двадцать лет.

— И?

— И ничего, — сказал наместник. — Он честен настолько, насколько это возможно в его ремесле. Он не подделает подпись и не украдёт из сундука. Я вам это говорю не в защиту, а для сведения: если он в этом деле, то он в нём по закону.

— Это хуже.

— Это гораздо хуже, — согласился наместник.

Евстафия Модестовича Ланского в Стрежне знали все, кому случалось делить наследство.

Ему было за пятьдесят, он был круглый, любезный и держал контору на Приказной, через два дома от управы.

— Верещага? — Он огорчился совершенно натурально. — Какое несчастье. Прекрасный был человек. Я с ним работал полтора года.

— В чём состояла работа?

— В свидетельствах, — сказал Ланской. — Ваше высокородие, я стряпчий по наследственным делам. Ко мне идут, когда в доме умирающий и надо оформить волю. Я приезжаю, составляю бумагу, а чтоб потом не оспорили, беру гильдейского.

— Двадцать три раза за год.

— Двадцать шесть, — поправил стряпчий. — Из них двадцать три Верещага, а три другой, когда Верещага был занят.

Он развёл руками.

— Такое у меня дело. Люди умирают ежедневно.

— Сколько вы ему платили?

— Ничего, — сказал Ланской. — Он получал с семьи, двадцать пять рублей по таксе. Я к этому не касался.

— А вы сколько получали?

— По уговору. Обыкновенно два со ста от наследства.

— Самое крупное за этот год?

— Сушков, — сразу сказал Ланской. — Гаврила Тимофеевич, купец первой гильдии. Умер в мае. Сто сорок тысяч.

— Два со ста — это?

— Две тысячи восемьсот, — сказал стряпчий и посмотрел прямо. — Ваше высокородие, я вижу, куда вы клоните, и говорю сразу: это самый большой мой заработок за двадцать лет, я получил его законно, и все бумаги в порядке.

— Свидетельство было?

— Было. Верещага. И, кстати, к вопросу: ему тогда предлагали сверх таксы, а он взял по таксе.

Ремизов поднял голову.

— Кто предлагал?

Стряпчий на мгновение остановился.

— Наследник, — сказал он. — Из благодарности. Дело житейское.

Аграфену Сушкову он нашёл на другой день, в двух комнатах над мучной лавкой, куда она съехала из дома на Соборной в июне.

Ей было сорок два года, она была сухая, прямая и говорила коротко.

— Четыре года, — сказала она. — Я при нём четыре года была. Он последние два не вставал.

— Кто ходил за ним?

— Я. Сиделка приходила на ночь.

— Кто бывал в доме?

— Никого, — сказала Аграфена. — В том и штука, ваше высокородие. Никого. Он старик тяжёлый был, все его боялись, и родня разъехалась ещё при жизни тётки.

— А Ланской?

— Ланской ездил.

— Часто?

Она подумала.

— С осени — раз в две недели. А в мае каждый день.

— Дядя его знал?

— Дядя его знал сорок лет, — сказала Аграфена. — Они по соляному ряду вместе начинали. Ланской ему бумаги вёл.

Ремизов помолчал.

— Аграфена Гавриловна. Вы духовную оспаривали?

— Нет.

— Отчего?

Она посмотрела на него.

— Мне стряпчий сказал: оспаривать нельзя, свидетельство гильдейское, — сказала она. — Тяжба будет три года, а денег у меня три тысячи. Три тысячи на три года тяжбы — это чтоб под конец остаться должной.

— Кто вам это сказал?

— Ланской, — сказала Аграфена Сушкова.

Наследником оказался человек, которого в Стрежне не знал никто.

— Кубрин Аристарх Павлович, — читал Гринька из копии духовной. — Столичный купец, торговый дом «Ланской и Кубрин».

— Ланской?

— Ланской, — сказал писец. — Только не наш. Тут в бумаге сказано: Ланской Модест Евстафьевич.

Кулага у печи открыл один глаз.

— Модест Евстафьевич, — повторил он. — А нашего как?

— Евстафий Модестович.

— Стало быть, сын, — сказал подьячий. — Или отец. У них там через одно имя.

Ремизов взял копию и прочёл её всю, до подписей.

Гаврила Тимофеевич Сушков, семидесяти девяти лет, вдовый, бездетный, оставлял сто сорок тысяч рублей, три дома и лабазы столичному торговому дому «Ланской и Кубрин» — «за многолетнее товарищество