Свидетель последнего часа - Александр Фрост

— Что?

— Мещанка Тихонова, — сказал лекарь. — Умерла в июне. Восьмидесяти четырёх лет. Свидетельства последнего часа не было, и духовной, кажется, тоже.

— Тогда при чём тут она?

— При том, — сказал Штоф, — что за неделю до смерти к ней ездил стряпчий, а через два дня уехал ни с чем. Мне это сиделка рассказывала, у нас с ней общий разговор про пролежни.

— Отчего ни с чем?

— Оттого, — сказал лекарь, — что старуха была глухая, но не дремала.

Торговый дом «Ланской и Кубрин» помещался в столице и в Стрежне не имел ни лавки, ни лабаза.

Он имел контору — комнату на Приказной, ту самую, где сидел стряпчий Евстафий Модестович.

— Разумеется, — сказал Ланской, когда его спросили. — Я в нём товарищ. Двадцать два года.

— Вы стряпчий и вы товарищ торгового дома, которому пятеро ваших доверителей оставили состояние.

— Да.

Он сказал это спокойно.

— Ваше высокородие, я вам объясню, и вы поймёте, отчего я не прячусь. Гаврила Тимофеевич Сушков сорок лет торговал с моим отцом. Пасынков — тридцать. Ошанин — двадцать восемь. Это не чужие люди, это товарищество. У них не осталось ни детей, ни дела. Кому они должны были оставить? Племяннице, которая в жизни лабаза не видала?

— Ей.

— Она через год всё продаст и проест, — сказал стряпчий. — А дом стоит и торгует, и в нём кормится сто сорок человек.

— Это ваше суждение.

— Это их суждение, — сказал Ланской. — Я его записал, а гильдейский удостоверил, что они были в разуме.

Милава Ратмировна приняла его в хранилище, где пахло пылью и клеем и где на шести столах шестеро писарей восстанавливали опись поступлений.

Она стала другая. Не мягче — определённее: за три месяца в ней появилась та спокойная неторопливость, какая бывает у людей, наконец делающих своё.

— Свидетельство последнего часа, — сказала она, выслушав. — Да. Я его считала.

— Как это — считали?

— По пошлине. — Она отложила перо. — Обряд четвёртого разряда, пошлина полтора со ста. Я девятнадцать лет проводила эти строки.

— Сколько их в год по Стрежню?

— Прежде — восемь, десять. — Милава Ратмировна помолчала. — В прошлом году тридцать четыре.

Ремизов сел.

— Вы это заметили?

— Я это провела, — сказала она. — Я, Андрей Ильич, заметила рост и написала в примечании: «увеличение против прошлого года вчетверо». Это моя обязанность, я её исполнила.

— И что ответили?

— Ничего, — сказала она. — Примечания не обсуждают. Их читают.

Она встала и подошла к шкафу.

— Я вам скажу худшее, — сказала она. — Обряд этот у нас любят. Он даёт Гильдии триста рублей в год пошлины и репутацию: раз мы удостоверяем — суд не спорит. Никто, ни один человек за сто лет, не спросил, что именно мы удостоверяем.

— Верещага спросил.

— Верещага, — повторила она. — Я его помню. Он у меня в шестьдесят четвёртом расписывался за учебные книги.

Она достала связку.

— Тут восемнадцать свидетельств за прошлый год, копии для пошлинного счёта, — сказала она. — Их можно смотреть: они податные. Я вам их отложила ещё во вторник.

— Откуда вы знали?

— Оттуда, — сказала Милава Ратмировна, — что вы всегда приходите за податными.

Ремизов ходил вокруг этого четыре дня и не находил, за что взяться.

Бумаги были в порядке. Свидетельства подлинные. Понятые подтверждали, что старики подписывали сами, в сознании, без принуждения. Сиделки подтверждали, что стряпчий читал вслух и говорил громко, потому что все пятеро были туги на ухо.

— Он читал вслух, — сказал Гринька уныло. — Все говорят: читал.

— А слушали?

— Так все ж говорят, что слушали.

— Гринька, — сказал Ремизов. — Ты слушаешь, когда тебе читают вслух казённую бумагу?

Писец открыл рот.

— Я? Нет.

— Отчего?

— Так она ж длинная, — сказал Гринька. — И там сперва пять строк, кто, откуда и по какому уложению, и я на них уже думаю про своё.

Он осёкся.

Ремизов встал.

— Сазонов. Найдите мне сиделку Сушкова.

Стрига, услышав вопрос, впервые за три месяца не приподнялся в кресле.

— Что удостоверяет обряд, — повторил он.

— Да.

— Разум.

— Порфирий Ильич, я спрашиваю иначе. Вы стоите в углу комнаты. Стряпчий читает бумагу. Старик слушает. Потом ему дают перо. В какую минуту вы делаете обряд?

— Когда дают перо, — сказал Стрига. — Обряд показывает состояние в тот час, когда произведён. Стало быть, надо производить как можно ближе к подписи.

— А если старик всё чтение продремал?

Чародей открыл рот.

Он посидел молча — и Ремизов увидел, как у человека на глазах рушится то, чем он девять лет гордился.

— Это... — сказал Стрига. — Это не имеет значения для обряда.

— Не имеет, — согласился Ремизов.

— Обряд ведь про разум, а не про... — Он остановился.

— Не про что?

— Не про внимание, — сказал Стрига очень тихо.

Он сидел, глядя на свои руки.

— Я двадцать один раз это делал, — сказал он. — За девять лет. Двадцать один раз.

— Порфирий Ильич.

— Я подумаю, — сказал чародей и вышел, забыв папку.

Он вернулся за ней через минуту, и Ремизов заметил, что у него дрожат пальцы.

Сиделку звали Пелагея Мироновна, ей было пятьдесят пять лет, и она была понятой.

— Читал, — сказала она. — Громко читал, Евстафий Модестович всегда громко читает.

— Долго?

— Долго. Минут десять.

— А Гаврила Тимофеевич?

— Слушал.

— Как вы поняли, что слушал?

Она задумалась.

— Кивал, — сказала она.

— Всё время?

— Нет, — сказала Пелагея Мироновна. — Он вначале кивал. А потом задремал.

В управе стало очень тихо.

— Задремал, — повторил Ремизов.

— Он всегда дремал, — сказала сиделка. — Ему семьдесят девять, он две минуты не выдерживал. Евстафий Модестович читает, а он то слушает, то отойдёт.

— И потом?

— И потом Евстафий Модестович его окликнул, он проснулся, ему перо дали, он и подписал.

— Он проснулся и подписал.

— Проснулся и подписал, — подтвердила она. — Он всегда так подписывал, ваше высокородие. Он и рецепты так подписывал.

Ремизов сидел, положив руки на стол.