Свидетель последнего часа - Александр Фрост

— Чародей в углу стоял.

— Он что-нибудь делал?

— Он в самом конце делал, — сказала сиделка. — Когда уж перо давали. Он тогда подошёл, руку над ним подержал и говорит: в разуме.

Дома Дуняша читала вслух объявление о торгах, водя пальцем, и на слове «недвижимое» застряла.

— Это как?

— Это то, что нельзя унести.

— Дом?

— Дом. Земля. Лабаз.

Она подумала.

— А деньги?

— Деньги движимое.

— Значит, — сказала Дуняша, — дом надёжнее.

Ремизов посмотрел на неё поверх бумаг.

— Отчего?

— Так его же не унесёшь, — объяснила она терпеливо, как объясняют бестолковому. — Деньги украдут и всё. А дом стоит, и все видят, что он стоит, и чей он — тоже видят.

Степанида у печи хмыкнула.

— Ты слышал? — сказала она. — Девять лет.

Ремизов отложил перо.

Он сидел и думал о том, что за два года выучил в этом городе одну вещь и сегодня услышал её от ребёнка: всё, что можно унести, унесут, а останется то, что записано и стоит на виду.

— Дуняша.

— Что?

— Читай дальше. Со слова «недвижимое».

— Вот оно, — сказал Ремизов.

Он расхаживал по управе, и Кулага следил за ним глазами.

— Обряд удостоверяет разум в тот час, когда его производят. Не раньше и не позже. Значит, чародей смотрит на человека в ту минуту, когда тому дают перо.

— И?

— И человек в эту минуту в разуме, — сказал Ремизов. — Он проснулся, ему дали перо, он подписал. Он совершенно в разуме. Он просто не слышал, что читали.

Кулага очень медленно снял очки.

— Стало быть, свидетельство верно.

— Свидетельство верно, — сказал Ремизов. — Всё верно. И бумага верна, и понятые не лгут, и стряпчий читал вслух.

— И суд примет.

— И суд примет, — сказал Ремизов. — Тихомир Спиридонович, тут не подлог. Тут щель между двумя правдами, и в эту щель за полгода ушло сто девяносто четыре тысячи рублей.

Гринька, писавший всё это, поднял голову.

— Ваше высокородие. А ведь Верещага это тоже понял.

— Понял.

— Он поэтому и дописал: «спросить в Гильдии».

— Он поэтому и дописал, — сказал Ремизов. — Он двадцать три раза подержал руку над стариком, сказал «в разуме» и взял двадцать пять рублей. А на двадцать четвёртый задумался, что именно он удостоверяет.

— Второй лист, — сказал Кулага.

— Что?

— «Спросить у Ланского про второй лист», — процитировал подьячий. — Мы это до сих пор не разобрали, Андрей Ильич. Мы разобрали, отчего он задумался. А про второй лист не разобрали.

Ремизов остановился.

— Духовная Сушкова во скольких листах?

Гринька полез в копию.

— В двух, — сказал он. — Первый лист — кому и что. Второй — подписи, понятые, дата.

— А у остальных четверых?

Писец рылся минут пять.

— Тоже в двух, — сказал он. — У всех в двух.

— А у прочих двадцати шести?

Он рылся ещё дольше.

— В одном, — сказал Гринька медленно. — Ваше высокородие, у прочих в одном. Там всё на одном листе: и кому, и подписи.

Ремизов подошёл к столу и посмотрел на копию.

— Гринька. Отчего бумагу пишут на двух листах?

— Оттого, что на одном не помещается.

— А если помещается?

Писец смотрел на копию.

— Тогда ни отчего, — сказал он.

— Тогда затем, — сказал Ремизов, — что первый лист можно заменить.

Кулага положил трубку.

— Погодите, — сказал он. — Подпись-то на втором.

— На втором.

— Стало быть, старик подписал второй лист. А первый, где «кому и что», он не подписывал вовсе.

— Не подписывал, — сказал Ремизов. — Его подписывать не требуется. По уложению духовная подписывается в конце.

— И понятые тоже на втором.

— И понятые на втором.

Подьячий очень медленно откинулся на спинку.

— Тридцать два года, — сказал он. — Тридцать два года я эти бумаги вижу и ни разу не подумал.

— Никто не подумал, — сказал Ремизов. — Оттого что при живом человеке первый лист незачем менять: он завтра прочтёт и закричит.

— А при умирающем?

— А при умирающем завтра не наступит, — сказал Ремизов.

Гринька сидел с пером в руке и не писал.

— Ваше высокородие, — сказал он. — А доказать это можно?

Ремизов долго молчал.

— Нет, — сказал он. — Оба листа настоящие, чернила одни, бумага одна, писаны одной рукой в один день. Тут нечего доказывать.

— Тогда что мы делаем?

— Мы ищем не подлог, — сказал Ремизов. — Мы ищем первый лист, который выбросили.

— Так его сожгли давно.

— Один сожгли, — сказал Ремизов. — А их пять.

Мещанка Тихонова оказалась единственной удачей за три недели и не удачей вовсе.

Она была глуха, но не дремала. Она попросила прочесть ещё раз. Потом попросила дать ей в руки. Потом отказалась подписывать и велела стряпчему уходить.

Сиделка это помнила и подтвердила.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Я не глазами глухая», — передала сиделка. — А он ей: «Марья Афанасьевна, тут всё по вашей воле». А она: «Так дай почитаю».

— И он дал?

— Дал, — сказала сиделка. — Она читала, читала, а потом говорит: «Ступай, батюшка».

— Она сказала, что там было?

— Не сказала. Она вообще мало говорила.

— Она жаловалась кому-нибудь?

— Кому? — удивилась сиделка. — Она одна жила.

— Это ничего, — сказал Кулага.

— Это первый человек, который прочёл первый лист и отказался подписывать.

— И умер через неделю своей смертью, никому ничего не сказав, — сказал подьячий. — Андрей Ильич, вы понимаете, что мы имеем? Мы имеем старуху, которая не захотела подписать бумагу. Это, простите, не преступление, это её право.

Ремизов молчал.

— И у нас нет ни одного первого листа, — продолжал Кулага. — И не будет. Их пять, и они сгорели пять раз в пяти печах.

Ланского вызвали в управу двадцать девятого июля, и он приехал через час, с портфелем и без всякого беспокойства.

— Евстафий Модестович. Отчего духовные Сушкова, Пасынкова, Дроздовой, Ошанина и Кузовлева написаны на двух листах, а прочие двадцать