Свидетель последнего часа - Александр Фрост

Стряпчий взял копию, посмотрел и вернул.

— Оттого, что имущество большое, — сказал он. — Перечень длинный. На одном не помещается.

— В духовной Сушкова перечень в двенадцать строк.

— В духовной Сушкова, — сказал Ланской, — я оставил внизу первого листа место. Так делают, ваше высокородие. Ежели доверитель передумает и захочет прибавить отказ — вписывают тут же, а не переписывают всю бумагу.

— Он передумывал?

— Нет.

— Тогда место осталось пустым.

— Осталось пустым, — согласился стряпчий. — И потому я его прочертил. Извольте посмотреть: там черта наискось, чтоб не вписали после.

Ремизов посмотрел.

Черта была.

— Вы её сами провели?

— Сам. При понятых.

— Понятые это помнят?

— Спросите, — сказал Ланской. — Я не помню, помнят ли они. Я помню, что провёл, потому что провожу всегда.

Он помолчал.

— Ваше высокородие, позвольте и мне спросить.

— Спрашивайте.

— Вы третью неделю ходите по домам моих доверителей, — сказал стряпчий, и голос у него не изменился ни на волос. — Вы спрашиваете сиделок, кучеров, соседей. Я знаю об этом, потому что мне рассказывают.

— И?

— И я до сих пор не подал жалобы, — сказал Ланской. — Хотя мог бы, и вы это знаете, и наместник знает. Я не подал, потому что уважаю вашу службу.

— А когда подадите?

— Тогда, — сказал стряпчий, — когда вы спросите хоть одного из них не про бумагу, а про меня.

Он подал жалобу через четыре дня.

Формально — на то, что чины Сыскной управы опрашивают участников нотариальных действий, не имея возбуждённого дела о подлоге, чем наносят ущерб деловой чести.

По существу — совершенно справедливо.

Наместник читал долго.

— У вас есть дело о подлоге? — спросил он.

— У меня есть дело об убийстве Верещаги.

— И оно связано с духовными?

— Он дописал в своей книге четыре вопроса про них, — сказал Ремизов. — И был убит через восемь дней после последнего.

— Это связь?

— Это то, что я имею.

Тучков-Заречный положил жалобу.

— Не годится, — сказал он.

— Знаю.

— Андрей Ильич, я вам не откажу. Я вам скажу прямо, чтоб вы после не удивлялись. — Наместник посмотрел на него. — Тут нет преступления.

— Есть.

— Нет, — повторил наместник. — Есть мерзость. Их разные вещи, и вы это знаете лучше меня, вы мне об этом сами два года толкуете. Обряд удостоверяет разум. Стряпчий читает вслух. Старик подписывает. Всё по закону, и вся страна так живёт.

Он побарабанил пальцами.

— Убийство ищите. Убийство — это ваше. А в духовные не лезьте, покуда у вас нет первого листа. И если вы принесёте мне первый лист, я подниму все двадцать шесть остальных и сам поеду в столицу.

Четыре короба нашли в августе, и нашла их Милава Ратмировна.

Она прислала записку в управу — три строки, без подписи, — и Ремизов приехал в тот же час.

Они стояли в дальнем конце хранилища, у стены: четыре деревянных ящика с планками крест-накрест, покрытые пылью в палец.

— По передаточному реестру, — сказала она, — приняты пятьдесят четыре года назад, из городской управы, по ордеру. В описи поступлений строки нет. Мы её вписали вчера.

— Как вы их нашли?

— Никак, — сказала Милава Ратмировна. — Мы восстанавливаем опись по реестру: берём строку и ищем, что ей соответствует. Из шестисот с лишним недостающих мы нашли девяносто четыре. Эти — девяносто пятые.

— Они всё время тут стояли?

— Всё время, — сказала она. — Пятьдесят четыре года, в трёх шагах от прохода. Их никто не прятал, Андрей Ильич. Просто у них не было строки, и оттого их как бы не было.

Ремизов подошёл и положил руку на верхний ящик.

— Открывали?

— Нет. Я вас ждала.

— Отчего?

Милава Ратмировна помолчала.

— Оттого, что если там то, что вы думаете, — сказала она, — то я хочу, чтобы вы это увидели первым, а не узнали из отказа.

В коробах было полтораста дел городской управы за годы до пожара.

Кражи. Потравы. Тяжбы о межах. Дознание о поддельных мерах на Пятницком. Дело о пропаже мещанской дочери, оказавшейся потом в Оверье замужем.

Ничего гильдейского.

Ничего о переносах.

Ремизов разбирал их четыре вечера, и на четвёртый Милава Ратмировна сказала:

— Я думала, вы бросите на втором.

— Я не бросаю на втором.

— Я знаю, — сказала она. — Я это и говорю.

На пятый вечер он нашёл.

Это было не дело, а вложенная в дело записка — четвертушка, подшитая не к месту, между листами дознания о потраве.

«По требованию Гильдии чародейных наук изъяты из настоящего производства листы 14–21 включительно. Взамен оных вложен настоящий лист. Письмоводитель управы Кулага С. Т.».

Ремизов сидел над этой четвертушкой очень долго.

Потом отвёз её на Луговую.

Спиридону Тихоновичу Кулаге шёл девяносто второй год, он уже плохо видел, и записку ему читал сын, громко, наклонившись к правому уху.

Старик выслушал и кивнул.

— Моя рука, — сказал он.

— Спиридон Тихонович. Что было на тех листах?

— Не знаю, — сказал старик. — Я их не читал. Мне велели вынуть с четырнадцатого по двадцать первый и вложить записку. Я вынул и вложил.

— И не посмотрели?

— Мне было двадцать три года, — сказал Спиридон Тихонович. — И я тогда думал, что бумага — это то, что тебе велят подшить.

Он пожевал губами.

— Я потом смотрел, — сказал он. — Через год. Дело потребовали в суд, и я его нёс и по дороге раскрыл.

— И?

— И там всё сходилось, — сказал старик. — Потрава как потрава. Мужики, покос, семь копён. И листов недоставало ровно восемь, и в них, стало быть, была середина.

Он поднял голову, и Ремизов увидел, что старик не мигает.

— А я вам вот что скажу, молодой человек, — проговорил Спиридон Тихонович. — Я эти пятьдесят четыре года иногда об этом думаю. Не про то, что там было.

— А про что?

— Про то, — сказал он, — что дело о потраве. Самое пустое дело во всей управе. И чего-то им понадобилось именно оттуда.

В августе дело встало совсем.

Ремизов сделал то, что делал всегда, когда