Свидетель последнего часа - Александр Фрост

Ремизов сел к столу и стал читать.

Первые восемь листов были расчёты — те же столбцы, что он знал наизусть.

Девятый был перечень участников: девять чародеев первой ступени, поимённо.

Десятый — расход.

Одиннадцатый был исполнительный протокол, и Ремизов прочёл его дважды, а потом ещё раз, очень медленно, водя пальцем по строке, как водила Дуняша.

«Носитель принят от лекаря гильдейского в час, когда отделение сути начиналось и не было завершено. Прежде сего часа перенос неисполним, ибо суть не отделена. По завершении отделения перенос равно неисполним, ибо переносить нечего.

Посему носитель избирается из умирающих, и час его определяется не Гильдиею, а его собственным».

Ремизов сидел над этим листом очень долго.

Потом взял чистую бумагу и переписал абзац слово в слово, потому что выносить было нельзя.

Он переписал, сложил, убрал во внутренний карман и подумал о Тимофее Карловиче.

Вот, значит, как его взяли.

Умирающий лекарь при Гильдии, тридцати одного года. Мор в нижней стороне четвёртый год, и никто ничего не может, и вот человек, который уже уходит, и его берут — потому что взять можно только такого.

Пятьдесят четыре года в чужом мире вместо одного часа в своём.

Ремизов застегнул сюртук и пошёл к выходу, и на лестнице подумал, что надо будет спросить у старика, знал ли он.

А потом подумал, что старик, конечно, знал и что говорить ему об этом нельзя.

О себе он в тот вечер не подумал ни разу.

Ловчинского судили в столице, и суд шёл девять дней.

По убийству чародея второй ступени Верещаги Е. С. — двадцать лет каторги. Улик было четыре: трость с перечищенным набалдашником, восемьсот рублей золотом, внесённые на другой день, разговор с Ланским двадцать первого июля и помета «спросить Л.» на дневной записке.

Он не сознался ни на одном заседании.

На последнем слове он сказал, что подаст в высшую инстанцию, и подал, и через полгода ему отказали.

Ланского судили в Стрежне.

Подлог пяти духовных — восемь лет. Пять духовных признаны недействительными, наследства возвращены законным наследникам, торговый дом «Ланской и Кубрин» описан за долги и в декабре перестал существовать.

Сто сорок человек, кормившихся при нём, разошлись по другим домам за две зимы. Ремизов справлялся об этом дважды и оба раза не стал записывать.

Аграфена Гавриловна Сушкова получила сто сорок тысяч, три дома и лабазы.

Она продала лабазы через год — не заезжему, а соседу, по хорошей цене, — и купила на эти деньги две доходные постройки на Ситной, которые сдавала внаём и вела сама, и вела крепко.

— Ланской был неправ, — сказал Ремизову Кулага, узнав об этом. — Она не села вязать.

— Он был прав в одном, — сказал Ремизов. — Она продала лабазы.

— Так она их продала, потому что не умела ими вести, — сказал подьячий. — А дома вести умеет. Он ей отказал в праве не уметь.

Свидетельство последнего часа Гильдия не отменила.

Она сделала иначе — и, надо отдать ей должное, сделала быстро.

В ноябре вышло циркулярное распоряжение канцелярии магистров: обряд свидетельства последнего часа впредь производится дважды — при начале чтения бумаги и при подписи, — и удостоверяется не только состояние разума, но и то, что между обоими часами доверитель не выходил из сознания.

Стоимость обряда возрастала вдвое.

— Тридцать рублей вместо пятнадцати, — сказала Милава Ратмировна. — Они и тут посчитали.

— Это работает?

— Это работает, — сказала она. — Андрей Ильич, я вам скажу прямо, потому что вы сейчас поморщились. Они сделали правильно и сделали это ради денег, и одно другому не мешает. Пошлина вдвое, а щели больше нет.

Она положила перед ним циркуляр.

Внизу, мелким шрифтом, шло примечание:

«Основанием к настоящему распоряжению послужило представление чародея второй ступени Стриги П. И.».

Ремизов посмотрел на эту строку.

— Он подал?

— Он подал в августе, — сказала Милава Ратмировна. — Через месяц после смерти Верещаги. Он подал то самое, что покойный собирался подавать в понедельник.

— Своими словами?

— Слово в слово, — сказала она. — Он взял черновик из ларца, с вашего разрешения, и переписал, ничего не поправив. И в представлении указал автора.

Она помолчала.

— Ему за это дали первую ступень.

— Стриге?

— Стриге, — сказала Милава Ратмировна. — Вакансия открылась после Верещаги, потому что Верещага её три раза просил и трижды не получил.

Стрига пришёл прощаться в декабре: с первой ступенью его переводили в губернию.

Он был всё такой же аккуратный и всё так же чуть приподнялся в кресле.

— Я хотел вам сказать, — начал он и остановился.

— Говорите.

— Я не рад, — сказал Стрига. — Я девять лет хотел первую ступень. Я её получил за чужую бумагу.

— Вы указали автора.

— Указал, — сказал чародей. — Я всё сделал правильно, ваше высокородие. Я подал представление, я назвал его имя, я не приписал себе ни строки. И меня повысили, а его нет на свете.

Он посмотрел на свои руки.

— Он мне в июле час это объяснял, — сказал Стрига. — Час. А я ему сказал, что он путает.

— Порфирий Ильич.

— Я знаю, что вы скажете, — сказал он. — Что я написал в записке правду и что это моя обязанность. Я это себе говорю с августа, каждый день, и это верно, и это не помогает.

Он встал.

— Я вам одно скажу на прощание, — сказал Стрига. — В нашем деле верят, что обряды старше нас и потому умнее. Я девять лет так думал. — Он взял шапку. — А оказалось, что они просто старые.

Пятьсот семьдесят пять рублей отдали в богадельню.

Их нашли в конторке Верещаги, в узелке, вместе с четырьмястами двенадцатью его собственных, и Ремизов полтора месяца не знал, что с ними делать, потому что по закону они шли матери.

Настасья Кирилловна приехала во второй раз в октябре.

Она выслушала, посмотрела на узелок и сказала:

— Он их отдать хотел?

— Хотел. В богадельню.

— Ну и отдайте.

— Настасья Кирилловна, это ваши деньги.

— Мои четыреста двенадцать, — сказала она. — А те не мои и не его.

Она помолчала.

— Ваше