Свидетель последнего часа - Александр Фрост

Дневную записку нашли в канцелярии на третий день.

На ней стояли две пометы.

Первая — «к сведению», рукой нового письмоводителя.

Вторая, в углу, карандашом, без подписи: «Спросить Л.».

— Чья рука? — спросил Ремизов.

Стрига посмотрел и побледнел.

— Не знаю, — сказал он.

— Порфирий Ильич.

— Я, право, не знаю, — сказал чародей. — Тут в канцелярии четверо пишут.

Кулага, стоявший рядом, наклонился и посмотрел на карандашную помету долго.

— «Спросить Л.», — сказал он. — Андрей Ильич, а Ланской-то у нас в Стрежне сколько лет?

— Сорок.

— А в Гильдии он кто?

Ремизов остановился.

— Никто.

— Вот и я думаю, — сказал подьячий. — Стряпчий по наследственным. Кому в гильдейской канцелярии придёт в голову писать «спросить Л.» про постороннего стряпчего?

Он выпрямился.

— А ежели «Л.» не Ланской?

«Л.» был Ловчинский.

Аполлинарий Игнатьевич Ловчинский, коллежский асессор, состоял при канцелярии магистров по хозяйственной части одиннадцатый год и ведал, среди прочего, пошлинными счётами по обрядам.

Он был третьим товарищем торгового дома «Ланской и Кубрин».

Он не значился в бумагах дома нигде: доля была записана на жену, а жена — на девичью фамилию.

Нашла это Милава Ратмировна, за один вечер, потому что искала не в делах, а в пошлинных ведомостях, где имя жены стояло рядом с адресом.

— Одиннадцать лет, — сказала она. — Он одиннадцать лет проводил пошлину по свидетельствам последнего часа. Он видел рост вчетверо раньше меня. Он его и устроил.

Ловчинского взяли в Стрежне, в гостинице, где он остановился по делам канцелярии.

Ему было сорок восемь. Он был невысок, аккуратен и хром на правую ногу — от рождения, как выяснилось потом.

Он не сознался ни в чём.

Он говорил три часа, гладко и складно, и всё, что он говорил, было либо правдой, либо непроверяемым.

Против него было: доля в торговом доме, записанная на жену; помета «спросить Л.» на дневной записке, признанная его рукой двумя писарями и им самим; и подорожная, по которой он находился в Стрежне с шестнадцатого по двадцать первое июля.

И банщик, который в сенях никого не разглядел.

— Этого мало, — сказал Пыжов.

Он приехал из столицы по вызову наместника, потому что дело касалось чиновника гильдейской канцелярии, и приехал через одиннадцать дней.

— Мало, — согласился Ремизов.

— Что вы намерены делать?

— Ехать в столицу, — сказал Ремизов. — Смотреть, где он был двадцать второго и двадцать третьего.

— Зачем?

— Затем, — сказал Ремизов, — что человек, убивший в бане ударом сзади, не идёт после этого домой чай пить. Он что-нибудь делает. Он всегда что-нибудь делает.

В столицу они выехали двадцатого сентября — Ремизов, Гринька и Сазонов, по казённой подорожной, и ехали четверо суток.

Гринька всю дорогу смотрел в окно и молчал, чего с ним не случалось никогда.

— Ты чего?

— Я нигде не был, — сказал писец. — Ваше высокородие, я в Стрежне родился и дальше Заречья не ездил.

Столица оказалась больше Стрежня раз в десять и грязнее раз в двадцать.

Они прожили там девятнадцать дней.

За эти девятнадцать дней они установили, что Ловчинский двадцать второго июля внёс в свой банк восемьсот рублей золотом, чего за одиннадцать лет не делал ни разу; что двадцать третьего он рассчитал прислугу и нанял новую; и что в его квартире, при обыске, произведённом по требованию Пыжова, в чулане нашли трость с окованным набалдашником, у которой набалдашник был счищен и отполирован свежее, чем вся трость.

Штоф после сличения написал, что край подходит.

Этого было мало для суда.

Но на восемнадцатый день писец Ланского, вызванный из Стрежня, показал, что двадцать первого июля, за день до внесения восьмисот рублей, Ловчинский был в конторе на Приказной и разговаривал с хозяином при закрытых дверях, и что после этого разговора Евстафий Модестович впервые за двадцать лет не поехал обедать.

Ланской, которому это предъявили, молчал двое суток.

На третьи он сказал:

— Он мне сказал: дело улажено, чародей не подаст.

— И вы поняли?

— И я понял, — сказал стряпчий. — И я его не спросил.

— Отчего?

Ланской смотрел в стол.

— Оттого, — сказал он, — что если бы спросил, то надо было бы что-нибудь делать.

Пыжов принимал их у себя, в казённой квартире с холодными потолками, и в третий вечер заговорил не о деле.

— Андрей Ильич. Вам никогда не предлагали служить здесь?

— Нет.

— Значит, предложат, — сказал столичный. — Я об этом говорил в двух местах, и в обоих слушали.

Ремизов поставил стакан.

— Что именно вы говорили?

— Правду, — сказал Пыжов. — Что в губернском городе Стрежень второй год служит человек, который раскрыл семь дел, из которых по меньшей мере три в столице раскрывать не умеют.

— И что мне предложат?

— Отделение при канцелярии, — сказал Пыжов. — Двенадцать человек, жалованье сто двадцать, квартира. И, что важнее, ваше наставление напечатают.

— Оно ещё не кончено.

— Оно уже ходит, — сказал столичный. — По спискам. Мне его давали читать в июне, переписанное чужой рукой, без вашего имени. Вы этого не знали?

— Не знал.

— Ну вот, — сказал Пыжов. — А оно ходит.

Он налил себе.

— Подумайте, — сказал он. — Я вас не тороплю, и это не сегодняшний разговор. Но вы поймите одно: в Стрежне вы упрётесь. Вы там уже упёрлись. У вас враг в тайных советниках, наместник, который за вас подписал ложь, и трое подчинённых, готовых лгать. Это не служба, Андрей Ильич. Это семья.

— Вы говорите это как укор?

— Я говорю это как человек, у которого нет ни того, ни другого, — сказал Пыжов. — Я двадцать лет по особым поручениям. У меня в столице две комнаты и никого.

В столице был и второй архив.

Ремизов пошёл туда на пятнадцатый день, вечером, оставив Гриньку писать протоколы, и пошёл по бумаге, выправленной Пыжовым, с формулировкой «по делу о хищении из гильдейских хранилищ».

Формулировка была натяжкой, и оба это знали.

Хранилище было втрое больше стрежневского, и опись в нём велась исправно.

Он нашёл нужное за четыре часа.

«Дело о производстве обряда переноса. Год 1133-й».

Связка была тонкая — двенадцать листов, как и говорил