Свидетель последнего часа - Александр Фрост

Он взялся за последние восемь дней Верещаги.

Одиннадцатого июля тот записал: «Ланской говорит: так заведено. Спросить в Гильдии». Девятнадцатого его нашли в купальне.

Между этими датами он служил как обыкновенно: два обвода, одна печать. Он взял в хранилище три книги под расписку. Он был на Соборной в приёмной дважды. Он получил жалованье.

И он ездил в Оверье.

— В Оверье? — переспросил Ремизов.

— По подорожной, — сказал Гринька. — Пятнадцатого выехал, семнадцатого вернулся. Гильдейская подорожная, казённая, с отметками.

— По какому делу?

Писец полистал.

— По личному, — сказал он. — Тут написано: «отпуск на три дня, по семейным обстоятельствам».

Ремизов поднял голову.

— У него мать в Оверье.

— Мать в Оверье, — подтвердил Кулага.

— Сазонов. Мать вызывали?

— Извещали, — сказал квартальный. — Она приехала на похороны и уехала.

— Вернуть.

Мать Верещаги звали Настасья Кирилловна, ей было пятьдесят четыре года, и она приехала из Оверья через шесть дней.

Она сидела в управе прямая, в чёрном, и разговаривала ровно, как разговаривают люди, у которых слёзы кончились в дороге.

— Приезжал, — сказала она. — В июле. Три дня пробыл.

— О чём говорили?

— О пустом, — сказала она. — Он всё про Стрежень рассказывал.

— Он был весёлый?

Настасья Кирилловна помолчала.

— Он был как перед экзаменом, — сказала она. — Он в детстве такой был перед экзаменами: ходит и молчит, и вдруг заговорит про постороннее.

— Он что-нибудь оставил?

— Оставил, — сказала она.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Что?

— Ларец, — сказала мать. — Он всегда у меня свои бумаги держал. С училища ещё. Он говорил: у тебя в Оверье надёжнее, чем у меня в Стрежне.

— Вы его привезли?

— Нет, — сказала она. — Он дома, под кроватью.

За ларцом поехал Сазонов и вернулся на пятый день.

Ларец был жестяной, чайный, с облезлым цветочком на крышке.

В нём лежали: аттестат об окончании гильдейского училища, три письма от матери, засушенный цветок, восемь рублей серебром и стопка бумаг, перевязанная бечёвкой.

Ремизов развязал бечёвку.

Сверху лежал лист, исписанный мелким торопливым почерком, — и это была не бумага, а рассуждение, черновик, написанный человеком для самого себя.

«Обряд удостоверяет разум в час производства. Производится при подписи. Следовательно, удостоверяется разум при подписи, а не при чтении. Между чтением и подписью проходит время. За это время доверитель может: 1) отвлечься; 2) задремать; 3) не расслышать; 4) забыть прочтённое. Обряд ни одного из сих случаев не различает».

И ниже, другим нажимом:

«Я двадцать три раза удостоверил разум людей, из коих по меньшей мере пятеро не слышали, что подписывают. Это не подлог. Это хуже, ибо неоспоримо».

Ремизов перевернул лист.

На обороте было написано ещё две строки, и по почерку было видно, что писались они позже и с трудом.

«Спрошу в Гильдии. Ежели скажут, что так заведено, — подам в столицу.

Двадцать пять рублей отдам обратно. Все пятьсот семьдесят пять».

Под стопкой лежали копии.

Пять копий духовных — Пасынкова, Дроздовой, Ошанина, Сушкова, Кузовлева, — снятые от руки самим Верещагой, с пометой на каждой: «Списано мною из нотариальной части, лист второй».

И шестая бумага.

Она была не копия.

Это был лист — плотный, гильдейского вида, исписанный рукой стряпчего Ланского, с перечнем в двенадцать строк, и внизу его наискось шла прочерченная черта.

Первый лист духовной купца первой гильдии Гаврилы Тимофеевича Сушкова.

И в этом листе, в двенадцати строках, всё имущество, дома и лабазы отходили Аграфене Гавриловне Сушковой, племяннице, а торговому дому «Ланской и Кубрин» назначалось три тысячи рублей и мебель.

Ремизов сидел над этим листом полчаса и не звал никого.

Потом позвал всех.

— Тихомир Спиридонович. Отчего он у него оказался?

Кулага смотрел на лист.

— Оттого, что стряпчий его не сжёг, — сказал он. — Он его при них же и заменил, а старый сунул в папку. Куда его при понятых денешь?

— А Верещага?

— А Верещага был в той комнате, — сказал подьячий. — И вышел вместе с ним. И, я так думаю, взял.

— Сразу?

— Не сразу, — сказал Кулага. — Сразу он не понял. Он понял в июле, через два месяца, и тогда вспомнил, что видел, как тот лист складывали в папку.

Ремизов положил ладонь на бумагу.

— И поехал в Оверье, — сказал он. — Спрятать.

— И спрятал, — сказал Кулага. — И вернулся, и через два дня пошёл к Ланскому и сказал что-то такое, после чего пришёл в баню сердитый.

Гринька стоял бледный.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Так он же его не шантажировал.

— Нет, — сказал Ремизов.

— Он деньги отдать хотел. Все пятьсот семьдесят пять.

— Хотел.

Писец сглотнул.

— Так его за что убили-то?

Ремизов долго не отвечал.

— За то, что он сказал об этом вслух, — сказал он наконец. — Один раз. Тому, кому не следовало.

Он придвинул лампу.

— Считаем. Он вернулся из Оверья семнадцатого. Убит девятнадцатого. Между этим — один день.

— Восемнадцатое, — сказал Гринька.

— Что он делал восемнадцатого?

Писец полез в свою книгу.

— Восемнадцатого он был в приёмной Гильдии, — прочёл он. — С одиннадцати до половины первого. Записан в книге посетителей.

— К кому?

— Не сказано, — сказал Гринька. — В приёмной пишут только, что был.

Ремизов встал.

— Стало быть, он всё-таки спросил, — сказал он. — Он поехал, спрятал лист у матери, вернулся и на другой день пошёл в Гильдию.

— И спросил.

— И спросил, — сказал Ремизов. — А назавтра его убили в купальне.

Кулага очень медленно набил трубку и не зажёг.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы отдаёте себе отчёт, что вы сейчас сказали?

— Отдаю.

— Вы сказали, что стряпчий узнал об этом из Гильдии.

— Я сказал, что Верещага восемнадцатого числа был в Гильдии, а девятнадцатого его убили, — сказал Ремизов. — Кто, кому и что говорил, я не знаю.

Он посмотрел на лист с двенадцатью строками, лежавший под лампой.

— И вот теперь, — сказал он, — у меня наконец есть дело о подлоге.

Наместник, увидев лист, не сказал ни слова