Свидетель последнего часа - Александр Фрост

— Он не хотел вас пугать.

— Он не умел говорить про своё, — сказала мать. — Он и в детстве не умел. Он мог час объяснять, отчего в задаче ответ неверный, а сказать, что его обидели, — нет.

Она встала.

— Отдайте в ту богадельню, где старики, — сказала она. — Он про неё говорил.

Предложение из столицы пришло в январе, официальной бумагой.

Отделение по особым розыскам при канцелярии. Двенадцать человек. Сто двадцать рублей жалованья, казённая квартира в четыре комнаты, чин через год.

И отдельным листом — уведомление, что наставление, составленное начальником Сыскной управы города Стрежень, принято к печатанию в казённой типографии и будет разослано по управам числом восемьсот экземпляров.

Ремизов держал эти два листа в руках и не чувствовал ничего похожего на радость.

Он читал их в управе, за своим столом. Гринька в углу переписывал набело раздел одиннадцатый. Кулага у печи делал вид, что дремлет, и по тому, как он не шевелился, было видно, что он не дремлет.

— Тихомир Спиридонович.

— Ну?

— Вы знаете, что тут?

— Знаю, — сказал подьячий, не открывая глаз. — Мне Сазонов сказал, ему из наместничества сказали, а туда пришла копия.

— И что вы думаете?

Кулага открыл глаза.

— Я думаю, что вам надо ехать, — сказал он.

Гринька перестал писать.

— Столица — это столица, — продолжал подьячий. — Двенадцать человек, чин, наставление в печати. И, между прочим, оттуда до магистров ближе, чем отсюда. Вам ведь домой надо, Андрей Ильич.

— Мне домой надо.

— Ну вот.

Ремизов положил бумаги.

— А что вы думаете на самом деле?

Кулага помолчал.

— На самом деле я думаю, — сказал он, — что мне шестьдесят четыре года и что я в жизни не работал так, как последние два.

Он думал две недели.

Он думал об этом на выездах, в пролётке, ночью и за обедом, и все две недели ему казалось, что он взвешивает.

Ответ он написал в конце января, и написал за четверть часа.

«Благодарю за честь. Полагаю необходимым остаться при Сыскной управе города Стрежень до окончания срока по договору с Гильдиею чародейных наук. Наставление к печатанию передаю с готовностью и прошу указать в нём соавтором писца Осташева Григория, коим составлены разделы третий, седьмой и одиннадцатый».

Он перечитал, подписал и отдал Гриньке отнести на почту.

Писец прочёл на ходу и вернулся от двери.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Тут написано, что я соавтор.

— Написано.

Гринька постоял с бумагой в руках, и лицо у него сделалось такое, что Ремизов отвернулся к окну.

— Неси, — сказал он. — Опоздаешь.

Наместник спросил прямо, и Ремизов ответил не сразу.

— Отчего вы отказались?

— По многим причинам.

— Назовите одну, — сказал Тучков-Заречный. — Настоящую.

Они сидели в его кабинете, вдвоём, вечером, и на столе стояли два стакана чаю, к которым никто не притронулся.

Ремизов помолчал.

— Потому что в Стрежне есть то, чего я не готов лишиться, — сказал он.

Он сказал это и услышал себя со стороны.

Наместник смотрел на него.

— Вы это в первый раз произнесли, — сказал он.

— В первый.

— И что же это?

— Люди, — сказал Ремизов. — Подьячий, которому шестьдесят четыре и который два года не может бросить. Писец, который в двадцать два года пишет разделы наставления лучше меня. Квартальный с нижней стороны. Лекарь, который меня мерит каждый год. Кухарка, которая не ложится, покуда я не приду. Девчонка, которая читает мне вслух объявления о торгах и спорит про недвижимое.

Он остановился.

— И могила на дальнем краю кладбища, — сказал он. — Кондратий Фомич. Если я уеду, к нему через год перестанут ходить.

Наместник взял стакан и поставил обратно.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы понимаете, что вы только что описали?

— Понимаю.

— Вы описали дом.

— Я знаю, — сказал Ремизов.

Он сказал это ровно и спокойно, и наместник не стал продолжать, потому что услышал в этом «знаю» то, чего Ремизов не сказал: что он это знает и что ему от этого нехорошо.

Наставление ушло в печать в феврале, в восьмистах экземплярах, и Ремизов держал в руках сверстанный лист с титулом.

«НАСТАВЛЕНИЕ К ПРОИЗВОДСТВУ ДОЗНАНИЙ. Составлено А. И. Ремизовым и Г. О. Осташевым, чинами Сыскной управы города Стрежень».

Гринька смотрел на этот лист третий день и всё не мог перестать.

— Ваше высокородие. Тут «Г. О. Осташевым».

— Тут.

— А почему не «писцом»?

— Потому что тебя со дня на день произведут в помощники, — сказал Ремизов. — Наместник подписал в понедельник.

Писец сел.

— Я не просил, — сказал он.

— Ты и не должен был.

Гринька сидел, держа лист.

— Ваше высокородие, — сказал он наконец. — А если вы уедете?

Ремизов посмотрел на него.

Это был первый раз за два года, когда Гринька спросил об этом вслух.

— Наставление останется, — сказал он.

— Я не про наставление, — сказал Гринька.

В феврале он поехал в Заречье.

Тимофей Карлович сидел у окна. Ему шёл восемьдесят шестой, и за зиму он стал заметно меньше.

— Вы были в столице, — сказал он.

— Был.

— И в хранилище были.

— Был.

Старик кивнул.

— Не рассказывайте, — сказал он. — Мне нельзя слушать, если это про обряд.

— Я не буду рассказывать.

Они посидели.

— Я отказался от столичного места, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, что в Стрежне у меня есть то, чего я не готов лишиться.

Тимофей Карлович повернул голову.

Он смотрел долго, и в лице у него было то самое, похожее на жалость, что Ремизов уже видел прошлым летом.

— На третий год, — сказал старик. — У меня это было на третий год.

— Что именно?

— Вот это самое, — сказал он. — Слова эти самые. Я их сказал вслух гильдейскому казначею, который предлагал мне место в Оверье, и он их записал в отчёт.

Он усмехнулся.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я не к тому, что вы сделали дурно. Вы сделали хорошо. Я к тому, что