Смола и бумага - Cinder

Поднимали корпус на пятый день.

До этого четыре дня мы готовили эллинг, и готовили его так, как готовят чужой инструмент, которым собираешься работать: сначала понять, потом почистить, потом проверить.

Кустарник с верхней площадки свели за день. Под ним оказался тот же гладкий камень, стёртый точно так же, и площадка эта продолжалась ещё шагов на пятнадцать вверх, и кончалась ровной стенкой, в которой были вырублены две ниши — пустые, прямоугольные, в человеческий рост.

— Это что? — спросил Генри.

— Не знаю.

— А на что похоже?

— На то, куда ставят вещь, которую не хочется мочить, — сказал я.

Воротные гнёзда мы расчистили от земли, и они оказались глубже, чем я думал: в две ладони, с ровными стенками и с выбранной внизу круглой лункой под пяту. Кто-то двести лет назад вырубил их так, чтобы воротный столб входил и стоял сам, без раскрепления.

Самих воротов, естественно, не было и быть не могло. Дерево двести лет не стоит.

Мы сделали два новых, за три дня, из южного леса, и это была первая вещь на острове, которую я делал с настоящим удовольствием: гнёзда были готовы, размер был задан, и мне в кои-то веки не надо было ничего придумывать. Надо было попасть.

Попали мы с третьего раза. Первый столб оказался на палец толще, и его подтесали. Второй вышел на два пальца тоньше, и Кларк, не говоря ни слова, нарубил клиньев и расклинил его в лунке так, что он сел намертво. Третий встал сам.

Салазки собрали из временной обшивки.

Вот это мне до сих пор нравится больше всего в той неделе. Доски, которыми мы девять дней зашивали корпус, чтобы он доплыл, и которые я собирался пустить на дрова, пошли на салазки — на люльку, в которой этот самый корпус выехал на берег. Они отработали второй раз, и уже после этого мы их действительно сожгли, и я на том костре грел руки с совершенно чистой совестью.

Поднимали мы два дня.

Первый день ушёл на то, чтобы завести корпус на салазки, и это оказалось вдвое труднее самого подъёма: корпус сидел на мели, салазки надо было подвести под него в воде, и нырять пришлось, а Гилла у нас не было. Нырял Уилл — тот самый, с курткой, которую с него сняли. Он нырял восемнадцать раз, на восемнадцатый вылез, сел на камень и сказал, что всё, завели, и больше в тот день не сказал ни слова.

На второй день мы его тянули.

Восемь человек на двух воротах, двое на оттяжках, Кларк у носа с клином, Ливси на камне со счётом, Сэм на «Малышке» с заведённым концом на всякий случай. Я стоял сбоку, у полоза, и смотрел не на корпус, а на камень.

Он пошёл на удивление легко.

Я готовился к рывкам, к заеданиям, к тому, что салазки уткнутся и придётся подкладывать и вывешивать. Ничего этого не было. Полозья, стёртые до гладкости неизвестно сколькими чужими кораблями, вели салазки сами, как рельсы: корпус выходил из воды ровно, не виляя, с той спокойной медленной уверенностью, какая бывает только у вещей, делающих то, для чего они сделаны.

На середине подъёма я поймал себя на том, что стою с открытым ртом.

— Мастер, — сказал Ливси, не отрываясь от палки. — Вы дышите.

Корпус встал на клетки к вечеру — выше самой высокой воды, носом к морю, ровно между двумя воротами.

И он наконец перестал быть ящиком.

Раздевали мы его три дня. Временная обшивка снималась легко, она и держалась-то на честном слове, и с каждым снятым поясом корпус делался легче, чище и страшнее. К концу третьего дня на клетках стоял голый набор: киль, кильсон, шестнадцать шпангоутов, шесть рыбин и ничего больше. Сквозь него было видно море.

Стоял он красиво.

Я это говорю не как хозяин, а как человек, который к тому моменту четыре месяца не видел ни одной красивой вещи. Голый набор корабля на стапеле, если смотреть прямо с носа, — это самая правильная штука, какую люди вообще научились делать: два десятка кривых деревяшек, поставленных в ряд так, что из них получается форма, которую невозможно начертить одной линией.

Я ходил вокруг него вечерами и смотрел, и это были мои бесполезные минуты, и за ту неделю их набралось много.

Один раз я попробовал объяснить это Генри — что голый набор красивее готового корабля, потому что в готовом всё спрятано под обшивкой, а тут видно, как он устроен. Генри выслушал внимательно, подумал и сказал, что ему больше нравится, когда всё закрыто, а то похоже на рыбу, которую почистили.

Я сказал, что это он просто ещё не разбирается. Он сказал, что, может, и так, но рыба.

На этом мы и разошлись, оба совершенно довольные собой.

А в тот же вечер мы с Сэмом составили первый список того, чего у нас нет.

Список получился такой, что я его тут приведу целиком, чтобы потом не объяснять, откуда взялась вся эта зима.

Леса — на две трети. Южный мы привезли, и его хватало на шпангоуты, на салазки и на вороты, а на обшивку семнадцати поясов по каждому борту не хватало втрое. Железа — почти нет: Тед остался в форте, горн остался в форте, и всё, что у нас было, мы привезли с собой в двух бочонках. Смолы — ни капли. Пеньки — на один стоячий такелаж, и то если не плести заново. Парусины — кусок, которым мы законопатили течь. Извести — сколько угодно, камня — сколько угодно, воды — сколько угодно.

— То есть у нас есть всё, что на этом острове, — сказал Сэм, дослушав. — И нет ничего, что не отсюда.

— Примерно так.

— Мастер, я вам тогда скажу прямо. Лес я вам привезу, его на большом острове много, и возить его муторно, но можно. А вот смола, пенька и парусина с деревьев не растут. За ними надо в порт.

— Ну так сходим в порт.

Сэм посмотрел на