Смола и бумага - Cinder
Я стал смотреть и увидел. Он работал ровно, ел ровно, ложился первым и вставал первым. Он ни разу за три недели не подошёл к столбу. Он не играл в кости с остальными по вечерам. И в выходной, когда все шатались по острову и не знали, куда себя девать, он просидел день на берегу, глядя на воду, и просидел его молча.
Сали в тот день сидел на столбе со счётом.
Он там повадился сидеть с самого начала, прямо на верхнем торце, над числом, и смотрел оттуда вниз на людей, и люди к этому привыкли так быстро, что через неделю уже спрашивали у Ливси, сколько сегодня, глядя почему-то на попугая.
— Ты чего там сидишь? — спросил я его как-то.
— Высоко, — сказал Сали.
— Тут везде высоко. Остров — одна скала.
— Тут люди ходят, — объяснил он и отвернулся, и я понял, что получил ответ, которого не ждал: птица, которая полгода просидела в клетке в темноте, выбрала себе место не повыше, а полюднее.
Я подошёл к Ноллану на двадцать четвёртый день, вечером, и сел рядом.
Спрашивать я ничего не стал. За лето я научился одной вещи: если ты садишься рядом с человеком и начинаешь задавать вопросы, он отвечает на вопросы. Если ты садишься и молчишь, он иногда говорит то, что есть.
Мы просидели минут двадцать.
— У меня брат, — сказал Ноллан.
— Где?
— В форте. Он там с осени, на кухне у Марты. — Он помолчал. — Я его два года искал, Мастер. Я его нашёл в июле. А в сентябре вы собрали людей, Сэм сказал «пойдёшь», и я пошёл, потому что Сэму не отказывают.
Я сидел и молчал, и очень старательно не говорил вслух то, что первым пришло мне в голову.
Первой мыслью было: почему ты не сказал?
А второй, с опозданием на несколько секунд, пришёл ответ: потому что никто не спросил. Я набирал людей два вечера, помню эти вечера подробно, и ни разу никого не спросил, есть ли у него кто-нибудь. Я спрашивал только, умеет ли он тесать.
— «Малышка» пойдёт за лесом через девять дней, — сказал я.
— Я знаю.
— Пойдёшь с ней. И останешься в форте.
Ноллан повернулся ко мне, и лицо у него было такое, будто я его ударил.
— Я работаю нормально.
— Ты работаешь отлично.
— Тогда зачем вы меня гоните?
И вот тут я понял, что сделал всё ровно наоборот и что человек, три недели молчавший о брате, услышал сейчас не «иди к брату», а «ты мне не нужен».
Я взял паузу, досчитал до трёх и начал заново.
— Ноллан. Я не гоню, я считаю. У меня тут тринадцать человек и две тысячи восемьсот пятьдесят семь деталей, и если ты останешься, то через полгода у меня будет двенадцать работников и один человек, который смотрит на воду. Я это летом видел, и мне хватило.
— А если я не буду смотреть на воду?
— Будешь, — сказал я. — Я сам смотрю.
Он долго молчал.
— Мастер, а можно я с ним вернусь?
— В каком смысле?
— Он на кухне у Марты, он там не нужен, — сказал Ноллан. — Руки у него есть, топор он держит. Я его привезу, и нас будет двое. Это вам не минус один, а плюс один.
Я посмотрел на него.
— Он тесать умеет?
— Нет, — честно сказал Ноллан. — Он кашу варит.
— Беру, — сказал я.
Глава 5
Гордон
Парус увидел Дрю, и увидел он его на тридцать первый день, в полдень, с верхнего яруса, куда полез за своим котелком.
Он не стал кричать. Он спустился, нашёл меня у корпуса и сказал тихо, что с юга идёт шлюп и что идёт он прямо сюда.
Я поднялся наверх с Сэмом, и поднимались мы бегом, и наверху оба минуты две стояли и дышали, и за эти две минуты я успел передумать всё, что можно передумать.
За месяц на острове я отвык от того, что к нам вообще кто-то может прийти. Мы были одни так полно и так давно, что я перестал держать это в голове как возможность: тринадцать человек, скала, корпус на клетках, и больше на свете ничего. А теперь по воде шёл чужой парус, и всё остальное — кому я должен, кто меня ищет, что я сделал летом — поднялось разом и встало рядом.
Шлюп был маленький, чистый и ухоженный, с белым корпусом и свежей краской на планшире — не рабочий, а такой, на каких ходят не за грузом, а по делам. Шёл он спокойно, в бакштаг, не торопясь, и было до него мили три.
Сэм смотрел на него довольно долго.
— Флаг знаете? — спросил я.
— Знаю, — сказал Сэм.
— Чей?
— Это не флаг, Мастер. Это вымпел. Белый с синим углом. Его поднимают, когда идут не торговать и не воевать, а разговаривать.
— И кто так ходит?
— Люди, которых нельзя не принять, — сказал Сэм и пошёл вниз, собирать своих.
Принимали мы его в бухте, и принимали как умели.
Я поставил Сэма и четверых у шлюпки, двоих с топорами наверху — не напоказ, а чтоб были, — и велел всем остальным работать и не собираться толпой. Генри я поставил рядом с собой и сказал молчать, и он молчал, и за это я ему потом отдельно сказал спасибо.
Сали улетел на верхний ярус ещё до того, как шлюп встал на якорь.
Гордон сошёл на песок первым, не дожидаясь, пока шлюпку подтащат, и сошёл неудачно: ботинок ушёл в воду по щиколотку. Он посмотрел на мокрый ботинок, усмехнулся и пошёл к нам, оставляя на песке один сухой след и один мокрый.
— Четыре месяца, — сказал он вместо здравствуйте. — Я вас помню меньше.