Смола и бумага - Cinder

— Мастер, а почему две тысячи восемьсот сорок, а не три тысячи? — спросил в тот вечер Ноллан.

— Потому что я считал, а не округлял.

— А это разные вещи?

— Разные, — сказал я. — Округлённое число успокаивает, а посчитанное работает. Если я тебе скажу «три тысячи», ты будешь знать, что это я сказал наугад, и будешь так же наугад работать.

Он подумал и сказал, что понял, и, судя по тому, что было дальше, действительно понял.

Распорядок я объявил на десятый день.

До этого мы жили как придётся, и жили неплохо, и именно поэтому я и забеспокоился. Люди вставали с рассветом и работали до темноты, и делали это не из-под палки, а от интереса, и я прекрасно знал, чем такое кончается на второй месяц.

Распорядок вышел простой и невесёлый.

Подъём с солнцем. Два часа работы, еда, четыре часа, еда, три часа, свободно. Один день из семи не работает никто, и в этот день я запретил даже подметать стружку. Двое ежедневно на воде и дровах, по очереди, все, включая меня. Готовит по очереди каждый — это мы с Кларком решили сознательно: постоянный кашевар в компании из тринадцати человек через месяц становится самым несчастным человеком на острове.

Сопротивлялись двум вещам.

Первое — выходной. Мне объяснили, хором и с жаром, что работы на год и что день терять глупо. Я выслушал и сказал, что день мы теряем не от богатства, а оттого, что человек, работающий семь дней из семи, на сорок первый делает ошибку, которую исправляют неделю. Со мной согласились на словах и не согласились по существу, и первый выходной через три дня они просидели в полном недоумении, не зная, куда себя девать.

Второе — моё дежурство на воде, и тут возмутился Сэм, и возмутился всерьёз.

— Вы Мастер.

— И что?

— А то, что вы один умеете то, что умеете. Вы сорок минут таскаете воду, а в это время никто не размечает.

— Сэм. Нас тринадцать человек на год.

— Вот именно!

— Вот именно, — сказал я. — Через два месяца кто-нибудь из твоих спросит, почему он носит, а я нет. И будет прав, и я не найду, что ему ответить, и вот тогда у нас всё и начнётся.

Он подумал и сказал, что это вперёд на два месяца, а работа сегодня. Я сказал, что да. На этом мы оба остались при своём, и воду я с тех пор носил.

Первый выходной вышел смешной и неловкий.

К полудню выяснилось, что на острове нечего делать абсолютно. Ни кабака, ни бабы, ни дороги, ни соседа, к которому можно сходить. Четверо ушли на верхний ярус и просто лазили там по уступам. Дрю поймал двух крабов и полдня строил им загородку из камней, после чего отпустил. Кларк проспал до обеда, встал, посмотрел на корпус, сказал «нет» и лёг обратно.

Я в тот день попробовал пошутить — объявил с утра, что по случаю праздника разрешаю всем спать до восьми, а кто встанет раньше, будет чистить рыбу.

Встали, естественно, все, как обычно, с солнцем. Шутку никто не понял: про восемь часов тут никто не считает, часов на острове нет вообще, а чистить рыбу все были готовы в любой момент, лишь бы рыба. Я объяснил, и от объяснения стало хуже, и Ливси вежливо сказал: «Понятно, Мастер», — тем самым голосом, каким говорят с человеком, у которого жар.

А счёт я вывесил. Это была лучшая моя выдумка за весь месяц, и я горжусь ею до сих пор, хотя придумал её от полного отчаяния.

У стенки с нишами мы врыли столб. На столбе я написал углём число: 2840. И объявил, что это все детали, которые нам нужно сделать до того, как «Индевор» пойдёт под парусом; что считал я их сам; что я мог ошибиться штук на двести в любую сторону — и что каждый вечер мы будем вычёркивать то, что сделано.

Терраса встретила это полным молчанием.

Две тысячи восемьсот сорок — это очень много. Это настолько много, что у человека от такой цифры опускаются руки, и я на это, честно говоря, и рассчитывал: я знал, что будет дальше.

А дальше Ливси взял нож. Он вырезал на столбе первые зарубки в тот же вечер: два ворота, восемь салазочных брусьев, шесть рыбин — рыбины я засчитал, хотя их потом снимать, — и ещё по мелочи. Вышло девятнадцать.

Две тысячи восемьсот сорок минус девятнадцать.

На следующий вечер он вырезал одиннадцать. Через неделю на столбе стояло сто шесть.

И вот тогда это заработало.

Люди начали подходить к столбу сами. Сначала просто смотрели, потом стали спрашивать у Ливси, засчитана ли та штука, которую они сегодня сделали, и была ли она вообще в списке, а если не была, то почему. Один из парней Сэма, по имени Дрю, обнаружил, что я забыл в списке подушки под бимсы, и пришёл ко мне с этим в таком негодовании, будто я его обсчитал на жалованье.

Я вписал подушки, и число стало две тысячи восемьсот пятьдесят семь, и столб в тот вечер вырос, а не уменьшился.

Это, как ни странно, им понравилось больше всего остального.

А вот Ноллан молчал. Он был из шестерых Сэма, самый молодой, лет двадцати двух, и это он задал в первую ночь тот самый вопрос — сколько мы тут простоим. Работал он хорошо, не отлынивал, ни с кем не ссорился и за три недели не сказал ни одной лишней фразы.

Заметил это Кларк.

— Мастер. Вы на Ноллана посмотрите.

— А что с ним?

— Вот то, что ничего, — сказал Кларк. — Он не ноет. Он не ругается. Он даже не ворчит, когда его на воду ставят. Нормальный человек на третьей неделе на пустом острове ворчит.