Смола и бумага - Cinder

руки. Тут берег поднимался от воды круто и сразу переходил в осыпь, цепочку ставить было негде, и каждую бочку приходилось тащить вдвоём в обход, через левый угол, где склон пологий. На три бочки воды у нас ушёл час. Я стоял и смотрел на это, и в голове у меня уже складывалась тоскливая арифметика: всё, что мы сюда привезём за год, придётся таскать вот так, и всё, что мы отсюда вывезем, — тоже.

Первым делом вынули людей и вёдра. Потом — всё, что было на «Малышке»: инструмент, муку, бочки с водой, болты Теда, тали, обе палки Ливси, узел Марты и шесть курток, одну из которых мы накануне ночью зашили в пластырь.

Потом посадили ящик на мель, на ровное песчаное место, и он сел, и перестал набирать воду, и шестеро на вёдрах впервые за сутки разогнули спину.

Первую ночь мы спали на песке.

В нишу я людей в тот вечер не повёл, и не повёл сознательно, хотя в ней было сухо и просторно. Мне хотелось, чтобы они её увидели утром и при свете, а не ночью и ползком, и это было, наверное, единственное красивое решение, которое я принял за всю неделю.

Спали вповалку, у трёх костров, из которых два были из моей временной обшивки — я велел отодрать с ящика четыре самые кривые доски, и велел с удовольствием, и смотрел, как они горят, с удовольствием ещё большим.

Генри уснул сидя, не доев. А остальные ещё долго не спали, и я лежал и слушал.

— Воды тут нет, — сказал кто-то из парней Сэма.

— Вода есть, — сказал Сэм. — Мастер сказал — есть.

— Мастер много чего говорит.

— Мастер вчера под воду полез, — сказал Сэм, и на этом разговор о воде кончился.

Потом они помолчали, и другой голос спросил, сколько мы тут простоим.

— Год, — сказал Кларк из темноты.

— Сколько?

— Год. Может, меньше, если Мастер придумает, как быстрее. Он придумает, он такой.

— А если не придумает?

— Тогда полтора, — сказал Кларк и повернулся на другой бок.

Я лежал в четырёх шагах от них, смотрел в звёзды и думал, что никогда в жизни про меня не говорили так спокойно и так страшно.

Ночью я проснулся от того, что перестал слышать вёдра.

Двое суток подряд в моей голове кто-то черпал воду — сначала наяву, а потом уже и во сне, и ритм этот сделался привычным, как дыхание соседа. А тут его не было. Ящик стоял на мели, в нём было по щиколотку воды, и она никуда не уходила и никуда не прибывала, и от этой тишины я проснулся совершенно разбитым и минуты две не мог сообразить, где я и что мне срочно надо делать.

Остров был тихий.

Вот это первое, что я про него записал, и записал в ту же ночь, по памяти, лёжа на спине. На нашем старом острове всегда что-нибудь звучало: прибой на рифах, цикады, джунгли на склоне, люди. Тут не было ни джунглей, ни цикад, ни рифа. Был прибой на двух каменных лапах, и был ветер в кустарнике на склоне, и больше ничего, и в этой тишине очень отчётливо слышно было, как хрустит песок, когда человек в сорока шагах переворачивается на другой бок.

Утром я повёл их наверх. Тропа была та самая, по колее, и я шёл первым и нарочно не оборачивался, и слышал за спиной, как они замолкают.

Каменоломня в утреннем свете была лучше, чем я помнил.

Она поднималась уступами, ярус за ярусом, и каждый ярус был плоский, как стол, и на каждом стояла своя стенка с длинными вертикальными бороздами. Внизу, в кустарнике, торчали белые углы ста двадцати готовых блоков. Выше, на крайнем левом ярусе, по-прежнему сидели в шпурах семь ржавых клиньев, и под кустом лежала кувалда без рукояти, и недорубленный блок всё так же был отделён от массива с трёх сторон и так же не отделён с четвёртой.

Кларк прошёл вдоль нижнего яруса, потрогал стенку, посмотрел на борозды и сказал одно слово:

— Аккуратно.

Ниша была на верхнем ярусе.

Я их туда завёл, и они встали в дверях, и я несколько секунд с настоящим удовольствием смотрел на их лица. Вырубленный в скале зал глубиной шагов в пять, с ровным потолком и ровным полом, сухой, с каменной полкой вдоль левой стены и с выбитыми в камне гнёздами под столбы у входа. Двадцать заготовок у дальней стены. И то, чего я в прошлый раз не заметил и что теперь бросалось в глаза: пол у входа был стоптан. Не выщерблен, не разбит — именно стоптан, посередине, полосой в два шага шириной, как стаптывают порог.

— Тут жили, — сказал Сэм.

— Жили.

— Сколько?

— Судя по полу — долго, — сказал я.

Ливси прошёл вдоль левой стены, постукивая по камню костяшками, дошёл до заготовок, остановился и повернулся.

— Мастер, а их кто-нибудь считал?

— Я считал. Двадцать.

— Двадцать чего?

Вот на это я ответить не смог. Двадцать камней, из которых я умел назвать только три: плита-задвижка, замковый камень и угловой. Остальные семнадцать были просто тёсаные штуки непонятного назначения, и за четыре месяца я так и не придумал, для чего они, а спросить было не у кого.

— Двадцать штук, — сказал я.

— Я их запишу отдельной палкой, — сказал Ливси серьёзно. — Пока не поймём.

Сали залетел в нишу последним, сел на каменную полку у левой стены и некоторое время сидел неподвижно.

— Тут хорошо, — сказал он.

— Тебе-то чем? Тут потолок.

— Выход большой, — сказал Сали.

Воду нашли к полудню. Она шла из трещины на втором ярусе, тонкой постоянной струёй, и собиралась в вырубленном под ней каменном корытце, и корытце это было вырублено человеком. У него были ровные стенки и выбранный слив. Кто-то двести лет назад подставил камень под струю, а потом ему надоело выливать, и он вырубил слив.

Ливси опустил в корытце палец,