Смола и бумага - Cinder

Я тогда сел на край этого корытца и просидел, наверное, полчаса, и это были мои первые бесполезные полчаса за две недели.

Я ничего не делал. Я смотрел, как вода набирается в чужую каменную посудину, переливается через выбранный край и уходит вниз по склону, туда, где её через двести лет будут пить тринадцать человек, о которых тот, кто рубил слив, не знал ничего.

А потом началась работа, и работа упёрлась в простой вопрос.

Корпус надо было вытащить. Он сидел на мели в бухте, и сидеть там он мог сколько угодно, но работать на нём было нельзя: вода доходила до пятого пояса временной обшивки, а мне эту обшивку надо было всю ободрать и начать нормальную. Значит, его надо поднять выше уреза, поставить на клетки и подпереть.

Сорок футов. Восемь с лишним тонн. Берег.

Я пошёл смотреть берег.

Ходил я по нему весь день, от левой лапы до правой и дальше, за мыс, и смотрел на уклон, на грунт и на то, что под песком. Нужен был уклон не круче, чем один к двенадцати, твёрдое основание под катки и ровная полоса длиной втрое больше корпуса, и ничего этого на берегу не было: песок до самой воды, под песком камень, но камень неровный, в ямах и буграх.

К вечеру я вернулся злой и сел на тот же белый блок, на котором сидел в июне.

— Мастер, — сказал Генри, который таскался за мной весь день и молчал. — А вот то, что у воды, слева?

— Что слева?

— Там камень ровный. Я утром ходил.

Кларк к этому времени тоже успел составить мнение и высказал его за ужином, коротко и безнадёжно.

— Берег не годится.

— Знаю.

— Можно насыпать. Камня у нас сто двадцать блоков и весь склон, людей тринадцать. Месяца за полтора насыплем полосу.

— Полтора месяца.

— Полтора, — согласился Кларк. — Я же не говорю, что хорошо. Я говорю, что можно.

Я в тот вечер посчитал эти полтора месяца на бумаге и получил, что они съедают всю мою фору: год превращается в полтора ещё до первой настоящей доски.

Я сказал Генри, что ровного камня я сегодня видел много и что весь он с ямами.

— Нет, — сказал Генри. — Этот ровный. И там полосы.

Мы пошли туда вдвоём, и уже темнело, и я взял фонарь, и до сих пор не понимаю, почему пошёл сразу, а не отложил до утра.

Нижняя терраса лежала левее бухты, за первой каменной лапой.

В июне мы на неё не ходили: она была в стороне от тропы и от штабелей, и я, помнится, решил, что это погрузочная площадка — место, куда с яруса спускали блоки и откуда их брали на борт. Так оно и выглядело: плоская каменная площадка шагов сорока в длину, с уклоном к воде, наполовину заросшая кустарником по краям.

Генри поднял фонарь. Посередине площадки, от кустов и до самой воды, в камне шли две полосы.

Я встал на колени и провёл по ним рукой, и потом ещё раз, и потом лёг щекой на камень и посмотрел вдоль, как смотрел когда-то вдоль конька на казарме.

Камень был тёплый — он за день набрал солнца и отдавал его всю ночь, — и под ладонью он был не такой, как везде на этом острове.

Это были не борозды от инструмента. Борозды от инструмента я за последние полгода выучил наизусть: они острые, параллельные, одинаковой глубины и идут вплотную одна к другой. А эти были широкие, в две ладони, с пологими краями, и дно у них было гладкое — не тёсаное гладкое, а то самое, какое бывает у ступеней в старом доме и у порога в этой самой нише наверху.

Их не вырубили. Их вытерли.

— Мастер, — тихо сказал Генри. — А чем такое трут?

Я сидел на корточках на чужой площадке, смотрел на две полосы, уходящие в чёрную воду, и у меня очень медленно, с запозданием, холодом поднималось от поясницы к затылку.

Расстояние между полосами было шагов пять.

Я встал, отмерил его шагами ещё раз, потом верёвкой. Пять с небольшим. Потом поднял фонарь и пошёл вверх по площадке, туда, где полосы кончались, и там, в двух шагах от кустарника, нашёл в камне четыре гнезда: квадратные, в ладонь, вырубленные по углам воображаемого прямоугольника.

Гнёзда под ворота. Я прошёл площадку ещё раз, медленно, светя под ноги, и нашёл по краям, с обеих сторон, через равные промежутки, круглые гнёзда поменьше — под стойки. А у самой воды, в конце, камень был стёсан вниз и в стороны, и стёсан так, чтобы последние два шага уклон был чуть круче.

Это не погрузочная площадка.

Это эллинг. Я вернулся к полосам, сел прямо на камень и просидел так до тех пор, пока у меня не затекли ноги, и всё это время Генри стоял надо мной с фонарём и не говорил ни слова, за что я ему отдельно благодарен.

На этих полозьях спускали корабли.

Я сидел и по привычке считал, хотя считать тут было нечего и не из чего. Известняк — камень мягкий, но не настолько, чтобы его стирало дерево. Корпус идёт по полозу один раз в жизни, и идёт он не на голом дереве, а на салазках, и салазки эти смазывают салом или мылом, чтобы шло легче, и после спуска полоз надо не чистить, а разве что подмести.

Чтобы на таком камне получилась гладкая ложбина в полпальца глубиной, по нему надо спустить не десять кораблей и не двадцать.

Не один и не два. Камень не вытирается от одного корабля и не вытирается от десяти. Чтобы на твёрдом известняке получилась гладкая ложбина в полпальца глубиной, по нему надо протащить очень много дерева в течение очень долгого времени, и всё это время кто-то должен стоять на этой площадке и говорить, куда подложить.

«Мера» тут не только тесала