Смола и бумага - Cinder

Она тут строила. «Оценку» я применил утром, на свежую голову, и применил нарочно утром, потому что вечером у меня руки дрожали.

Я положил ладонь на край левого полоза, у самой воды, и попросил.

'Сооружение: эллинг (наклонный стапель). Назначение: постройка и спуск судов.

Состояние: 64 %. Полозья: износ, пригодны. Опорные гнёзда: пригодны. Верхняя площадка: требуется расчистка.

Доступно: использование. Доступно: восстановление.

Опыт за работы на данном объекте зачисляется в основную ветвь профессии'.

Последнюю строчку я прочитал четыре раза.

Я три месяца таскал камень, копал ямы, ставил крышу, вешал ворота и клал стену, и каждый раз мне сообщали, что это вспомогательная ветвь. Я из-за этой строчки один раз всерьёз обиделся, второй раз не почувствовал ничего, и второй раз меня напугал сильнее первого.

А теперь мне сказали: засчитывается.

Я стоял на чужом эллинге с ладонью на чужом камне и очень внимательно прислушивался к себе, ожидая радости.

Радости не было. Было что-то другое, и я с этим провозился весь день, прежде чем смог назвать. Дело в том, что ничего не изменилось. Я и вчера делал ровно то же самое и ровно так же. Изменилось место, на котором я стою, — и только из-за места мне теперь выдают другую строчку.

Я, оказывается, три месяца ждал, что меня признают за работу.

А признали за адрес.

И дальше у меня весь день крутилась одна и та же неприятная мысль, которую я записываю тут целиком, раз уж взялся записывать честно. Если засчитывает не работа, а место, то и Система не про справедливость. Она не судья и не учитель, она даже не бухгалтер, как я решил летом после обряда. Она — правило. У правила нет мнения о том, хорошо ли я работал. У правила есть условие, и условие выполнено: я стою на эллинге и строю судно.

А все четыре месяца, которые я ходил и тихо обижался на то, что меня не ценят, я, выходит, обижался на дверной замок за то, что он не любит меня, а любит ключ.

Легче мне от этого не стало, но стало понятнее, и это я давно научился считать хорошим днём.

Людям я сказал только половину.

Я сказал, что нашёл эллинг, что он старый, что он в рабочем состоянии и что мы будем вытаскивать корпус по нему. Про строчку не сказал ничего, и Генри, который вечером стоял рядом с фонарём и всё видел, тоже ничего не сказал, и я заметил, что он уже умеет молчать правильно, и что научился он этому не у меня.

Сэм пришёл на террасу днём, посмотрел и задал единственный вопрос, который имел смысл.

— Куда они делись?

— Не знаю.

— Мастер, я по этим островам хожу двадцать два года. Если тут двести лет строили корабли, про это должны знать все. У нас бы это место называлось как-нибудь. У каждой дыры на карте есть имя, даже у той, где сроду никто не жил.

— А у этой?

— А у этой нет, — сказал Сэм. — Северный остров. Просто северный. Лежит на карте, подписан «Известь», и всё.

Мы постояли молча.

— Сэм. А кто карту рисовал?

— Губернаторская контора, лет тридцать назад. — Он подумал и добавил с явной неохотой: — И вот это мне, если честно, не нравится больше всего остального. Тридцать лет назад кто-то сюда пришёл, всё это увидел, вот этот камень под ногами увидел — и написал на карте «Известь».

Кларк пришёл на террасу один, перед ужином.

Он обошёл её кругом, посмотрел на полозья, поковырял ногтем камень у воды, подёргал кустарник у верхних гнёзд и постоял над ними, сложив руки.

— Мастер.

— Что?

— Я тут посчитал, — сказал Кларк. — Между воротными гнёздами и водой сорок шагов. Это на какой корабль?

— Думаю, футов на шестьдесят.

Он покивал.

— А у нас сорок.

— У нас сорок.

— Значит, нам тут просторно, — сказал Кларк. — Первый раз за всё время, Мастер, нам где-то просторно.