Смола и бумага - Cinder

Гордон был невысокий, плотный, лет пятидесяти, в тёмном и добротном, без единой лишней вещи на себе. Он не носил ни перстней, ни шпаги, ни даже трости. Руки у него были чистые и короткопалые.

Я помнил его по тюрьме.

Он сидел тогда напротив меня на принесённом табурете — в камере, где воняло, и он этого как будто не замечал, — и очень спокойно объяснял, что у меня есть ровно один разумный путь, и что он на этом пути меня ждёт, и что торопиться мне некуда. Он тогда не угрожал ни разу, и именно поэтому я тот разговор помнил дословно, а разговоры, где мне угрожали, помнил кусками.

С тех пор он не изменился совершенно.

— Я бы на вашем месте не узнал, — сказал он. — Вы мне тогда были очень нужны, и я, наверное, был неприятен.

— Я узнал.

— Вот и хорошо. Тогда не будем изображать.

Он огляделся.

Вот это я запомнил подробно: я смотрел не на него, а на то, куда смотрит он. Он посмотрел на людей — пересчитал, я видел, как у него дрогнули губы на счёте. Посмотрел на «Малышку» у берега. Посмотрел на столб со счётом, прищурился и прочитал число. Посмотрел на корпус на клетках, долго и внимательно, и кивнул каким-то своим мыслям.

На эллинг он не посмотрел ни разу. Он прошёл по нему. Он шёл от воды вверх и ступал прямо по левому полозу, по двухсотлетней вытертой ложбине, и не опустил глаз ни разу, и камень под ногами был для него просто камень.

Я тогда это отметил и подумал, что это удача.

Потом, уже зимой, я понял, что это была не удача, а свойство: он смотрел на людей и на их число, на корабль и на его размер, на столб и на то, что на нём написано. Всё, на что он смотрел, было сделано при нём и для него понятно. Камень, вытертый до него на двести лет, в его картину мира просто не входил, и поэтому его там не было.

— Поговорим? — сказал Гордон.

Говорили мы на верхней площадке, вдвоём, сидя на блоках.

Он сам предложил вдвоём, и я согласился, и Сэм на это сделал лицо, и я сделал ему знак, что всё в порядке, и он отошёл на тридцать шагов и там остался.

— Начну с того, что я знаю, — сказал Гордон. — Так быстрее, и вы не будете тратить силы на враньё.

И он начал. Говорил он минут семь, ровно и по порядку, не глядя ни в какие бумаги, и было в этом то же самое спокойствие, с каким Ливси читает свою палку.

Он знал, что я на острове с тринадцатью людьми, и знал, что двое вернулись ещё до отхода. Он знал, что корпус мы привезли на плаву, что по дороге у нас была течь и что чинили мы её ночью. Он знал про южный лес и даже про то, сколько брёвен мы не успели пустить на частокол. Он знал, что Кезайя дал мне этот остров на словах и ничего не подписывал. Он знал, сколько у нас бочонков железа, и назвал цифру точнее, чем назвал бы я, потому что я их последний раз считал в сентябре.

Он не знал только одного: зачем мне именно этот остров. И единственный раз за весь разговор он об этом спросил прямо, а я пожал плечами и сказал, что тут известь и камень, и он кивнул и больше не возвращался.

Я сидел и слушал, и у меня очень медленно опускалось что-то в животе.

— Откуда? — спросил я, когда он кончил.

— Мастер, — сказал Гордон почти ласково, — вы четыре месяца живёте так, будто мир состоит из вашего двора. А мир состоит из портов. В порту вы купили муку, в порту вы продали лишнее железо, в порт ходит ваш боцман за смолой. Каждый такой заход — это разговор с лавочником, а лавочник разговаривает со мной: я беру у него товар на двести фунтов в месяц, а вы — на два.

Вот это было хуже всего сказанного им за день, и хуже всего, что он скажет мне потом.

Я четыре месяца думал, что прячусь. Я увёл людей на остров, который не отмечен ничем, кроме слова «Известь» на тридцатилетней карте, я радовался тому, что к нам не ведёт ни одна дорога и что нас не видно с воды, и я ни разу — ни разу за всё это время — не подумал о том, что мы каждые десять дней посылаем за мукой корабль. Что мука покупается у человека. Что человек этот стоит за прилавком и разговаривает, и что разговаривает он не со мной.

Я прятал остров. А надо было прятать покупки.

— И давно вы знаете?

— С сентября. — Он поправил мокрый ботинок. — Вы, когда уходили с фортом, были заметнее, чем вам казалось. Сто девяносто шесть человек видели, как вы грузитесь.

Потом он помолчал и добавил:

— Соболезную насчёт плотника. Мне сказали, он был хороший.

Я на это не ответил ничего и до сих пор считаю, что правильно сделал.

— Теперь по делу, — сказал Гордон. — Я пришёл не пугать. Пугать вас бессмысленно: вы человек, которого напугали шесть кораблей, и вы после этого остались. Я пришёл предложить.

И он предложил. Я вот тут должен быть очень точным. Предложение было хорошее. Не «хорошее для пирата» и не «хорошее, если подумать». Хорошее.

Верфь.

Настоящая, в городе, под крышей: каменный эллинг с воротами в воду, кузница на четыре горна, сушильный сарай, яма для гнутья, двор с навесами. Та самая, которая стоит пустая восьмой год и мимо которой я, оказывается, ходил в первый же месяц в этом мире, когда за кусок хлеба чинил в порту чужие лодки и считал себя человеком, которому повезло.

Люди. Двенадцать мастеров, которых я отбираю сам, и столько подручных, сколько попрошу. Жалованье с них платит он.

Материал. Лес — сколько надо и какой надо, в