Великий Кузнец - 3 - Анри Олл

карьера… всё это растворяло людей. Слушал, он стал уважаемым, дорогим специалистом, занятым своими делом. А я… Иногда он заходил, брал какие-то редкие свитки по земной магии, благодарил, вспоминал старые времена… но наши разговоры становились всё более короткими, всё более формальными. Скалз повзрослел, перестал задавать новые вопросы: он уже знал все ответы.

Алхимик немного взгрустнул. Его плечи опустились, и он медленно подошёл к одному из своих шкафов: не простому стеллажу, но массивному, старинному деревянному шкафу с множеством ящиков и полок, забитым до верху книгами, свитками и папками. Он остановился перед ним, словно перед монументом своей жизни.

— Моей работой в библиотеке было… по большей части копирование книг, — сказал он, повернувшись ко мне, его голос стал чуть более оживлённым, но с оттенком гордости за свой, теперь уже почти забытый всеми талант. — В этом у меня был почти дар. С помощью магии огня (как я понял уже, что на самом деле это магия жара) я быстро выжигал под копирку страницу за страницей целых циклов сочинений и магических трактатов, попутно, естественно, изучая их.

Элиас открыл один из ящиков шкафа. Внутри, аккуратно уложенные, лежали сотни, если не тысячи, тонких свитков, пергаментов, небольших книжиц. Все они были идеальными копиями оригиналов: текст, орнаменты, даже иллюстрации были переданы с поразительной точностью, будто отпечатаны, но без следов чернил и только черно-белыми. Свитки казались слегка обожжёнными по краям, бумага имела специфический, чуть более плотный и жёсткий вид, как будто подверглась термической обработке.

— Почти вся эта библиотека у меня дома, — заявил архивариус, указывая на весь свой кабинет. — Это самые ценные, по моему мнению, копии книг… или ветхие, никому не нужные оригиналы из библиотеки королевской академии, где учатся и преподают лучшие волшебники Королевства Серебряных Шпилей.

Он замолчал, давая мне время осознать масштаб. Я взглянул на стеллажи, на шкафы, на груды бумаг. Учитывая в принципе огромную ценность книг в этом мире, каждый трактат, каждый учебник, каждое собрание знаний было дорогим, часто уникальным, передаваемым из поколения в поколение: все эти сборники знаний должны стоить целую гору золота. Одна только копия того фолианта по термодинамике, сделанная таким мастерским способом, могла стоить несколько золотых монет, если не больше (главное найти ценителя или коллекционера). А здесь… здесь были сотни таких копий. И оригиналы, которые могли быть вообще бесценными для определённых кругов.

— Да, — согласился Элиас, видя моё осознание. — Не совсем легальные копии, тем не менее, стоят они целое состояние.

И Элиас с его талантом мог жить припеваючи, просто копируя книги на продажу для богатых коллекционеров или для других академий. Но он не жил припеваючи. Старик жил здесь, в этом доме, вросшем в скалу (колонну пирамиды), в квартале, который был далеко не самым богатым. Его одежда была старой и потрёпанной, его лаборатория заполнена не дорогими инструментами, а собранными по крупицам бывшими в употреблении приборами, часто даже сделанными своими руками. Он жил чуть ли не в трущобах, в одиночестве, полностью поглощённый своими идеями, которые никто, кроме него, не считал ценными.

По идее, такого ценного мыслителя, с его уникальным талантом копирования, с его глубоким, неортодоксальным пониманием магии, надо всячески беречь и финансировать все его исследования. Но Элиас Зольник жил чуть ли не на задворках магического мира, отвергнутый и забытый всеми.

— Как и идеи автора книги (коим уже за три века), что ты недавно изучал целую неделю, — его голос стал более суровым, — многие идеи вашего покорного слуги также посчитали еретическими, ошибочными и оскорбительными. Я всегда имел проблемы с коммуникацией, дипломатией и политикой. Да и связей особых не было: я не родился в знатной семье, не принадлежал к какой-либо могучей гильдии. Моя ценность была в знаниях, в понимании… но это ценность, которую легко игнорировать, если ты не умеешь красиво говорить или не имеешь покровителей.

Он сделал паузу, его глаза снова устремились в прошлое.

— Я перешел дорогу некоторым влиятельным людям, которые мыслили слишком консервативно и догматично. Я высказывал свои теории в узких кругах, критиковал стандартные учебники, предлагал альтернативные объяснения для классических заклинаний. Это восприняли как опасность, как угрозу устоявшейся системе и авторитету некоторых персон. Академия, чтобы избежать проблем и замять конфликт, уволила и отреклась от меня. Официально — за «нарушение правил архива» и «неподобающее поведение». Неофициально… чтобы я не «смущал» студентов и не «подрывал» авторитет преподавателей. — На секунду повисла тишина.

— Так я и оказался тут, — завершил он, с горькой усмешкой указывая на хаос вокруг. — Но свои изыскания не забросил. И чародейская дымка, и другие защитные механизмы — это всё вынужденная мера. Не для защиты от других магов или злых сил. Для защиты от воров, которые могли украсть мои книги на продажу. Знания здесь — это единственное, что у меня есть. И они слишком дорогие, чтобы позволить какому-нибудь голодному оборванцу из соседнего квартала вынести их и продать за несколько десятков серебряников в ближайшей таверне.

Мы стояли в тишине, среди этого огромного храма знаний, созданного одним, отвергнутым человеком. Запах старых книг, пыли и горьких трав казался теперь не просто атмосферой лаборатории, а атмосферой целой жизни, посвящённой поиску истины в мире, который предпочитал удобные сказки.

Это была грустная история. Я смотрел на седого, сутулого старика в его потрёпанном халате, его одинокую фигуру среди гор книг его собственного изготовления. Как я понял, у него не было ни жены, ни детей, ни настоящих близких друзей, которые заходили бы просто так, попить чая и поговорить о жизни. Не было наследников, кому он мог бы передать всё это богатство: ни материальное, а куда более важное: знания, мысли, мечты, вопросы, на которые он потратил всю жизнь.

Что я тут мог сказать? Стандартные, избитые слова: «Это грустная история, мне вас очень жаль»? Они звучали бы пусто и фальшиво, как формальная любезность, не затрагивающая сути. Такая банальность не стоила бы даже попытки. Она бы лишь подчеркнула его одиночество и моё бессилие.

Поэтому я отбросил эту мысль. Вместо этого я улыбнулся, не жалостливо, а уверенно: с искоркой того самого азарта исследователя, который, казалось, мы только что с ним разделили. Моя улыбка должна была быть не утешением старому человеку, а предложением товарища по оружию.

— Давайте-ка, почтенный коллега Элиас, оформим и отполируем нашу первую совместную работу, — сказал я