Смола и бумага - Cinder

— Вы мне предлагаете уехать из своего дома, — сказала она, — потому что вам неудобно увозить его.

— Да, — сказал я. — Получается так.

— Я тут живу, Мастер. У меня тут муж лежит у восточной стены. Я никуда не поеду.

Она поправила платок и пошла к кухне, и на четвёртом шаге остановилась и повернулась.

— И вот что, — сказала Бет. — Хью мне тогда объяснил, что капитан сделал подарок не вам, а нам. Чтоб Тим не вырос в форте, где все помнят, из-за кого. Так Тим и так растёт в форте, где все помнят. Только теперь он помнит и лицо.

Тим нашёл меня перед уходом, у шлюпок.

Щепку он не достал и про неё не сказал ни слова, и я, честно говоря, следил за его карманом внимательнее, чем за погрузкой. Он спросил другое.

— А он большой?

— Пятьдесят четыре фута.

Тим подумал и посмотрел на меня снизу вверх совершенно пустыми глазами, и я понял, что фут для него — это слово из взрослого языка, вроде процента.

Тогда я вышел на двор и пошёл от воды в глубину, приставляя пятку к носку, и считал вслух. Двор был полон народу. Марта смотрела от котла, Хью смотрел от казармы, двое с «Малышки» встали и перестали таскать бочки, и человек тридцать в полном молчании наблюдали, как Мастер идёт по двору носок к пятке и бормочет числа.

На пятьдесят четвёртом шаге я остановился.

Я стоял у восточной стены, в двух шагах от камня, на котором Тед вырезал по одной букве в день шестьдесят имён.

Я этого не считал заранее. Я просто пошёл от воды и дошёл, и корабль мой кончился именно здесь, и постоял я на этом месте дольше, чем собирался.

Тим прошёл всю линию обратно сам, своим шагом, шевеля губами.

— У меня шестьдесят, — сообщил он.

— У тебя шаг короче.

— Значит, у меня он больше, — сказал Тим.

— Значит, больше, — согласился я.

Ушли мы на другое утро, и ушли с плотом в тридцать девять брёвен, связанным в десять звеньев, на двух заводках, с железом Теда в трюме и с братом Ноллана на палубе.

Брат оказался года на четыре старше, крупнее и молчаливее, звали его Эмброуз, и первое, что он сделал, поднявшись на борт, — спросил, есть ли у нас соль. Я сказал, что полторы бочки. Он сказал: «Мало», — и больше за весь переход не сказал ничего, а Ноллан стоял рядом с таким лицом, как будто предъявил расписку и ждёт, когда её примут.

Тобиас пришёл к шлюпкам последним.

Он не подошёл близко. Он остановился шагах в десяти, как человек, который точно знает, на какое расстояние ему можно, и сказал оттуда:

— Мастер. К нам два раза приходил шлюп.

Я обернулся.

— Один раз в начале ноября, один раз восемь дней назад. Один и тот же, под чужим флагом, с низким ютом. Он не подходил ближе полумили и на берег не сходил, и оба раза он стоял до темноты и ушёл в темноте.

— Чего он хотел?

— Он ничего не хотел, — сказал Тобиас. — Он считал. В первый раз он стоял четыре часа, во второй — шесть. Второй раз он подошёл ближе и подержался против бухты, и я с вала смотрел, как у него на юте стоит человек и глядит в трубу на берег.

Он помолчал.

— Мастер, он глядел не на форт. Он глядел на то место, где лежал ваш остов.