Смола и бумага - Cinder

любви к картинкам. Я собираюсь когда-нибудь уйти на этом корабле далеко, а далеко ходят с попутным, и попутный лучше всех берёт прямой парус, который можно поставить поперёк и забыть про него на неделю. Гафельная шхуна круче держит ветер и злее лавирует, и в этом архипелаге она была бы умнее, и я это понимал, когда рисовал. Барк — это и есть два ответа в одном: впереди то, что нужно океану, сзади то, что нужно моим тринадцати плотникам.

Центр парусности я считал три дня.

Площадь паруса — фигура, у фигуры есть центр, и центр всей парусности — это средневзвешенная точка всех десяти центров. Считал я её дважды разными способами и сошёлся на двух дюймах. Точно так же я нашёл центр подводного профиля — точку, вокруг которой корпус в воде поворачивается.

Эти две точки не должны совпадать.

Парусность должна стоять немного впереди, иначе корабль будет всё время задирать нос к ветру и рулевой весь переход будет с ним бороться. А если она уйдёт вперёд слишком, корабль перестанет выходить из поворота. Насколько немного — я не знал. Я взял пять сотых длины по воде, и взял я их из того же места, откуда взял парусность: обмерил «Малышку». Два фута семь дюймов.

На одиннадцатый день у меня был лист, на котором всё сходилось.

Вечером этого дня я сделал модель, и сделал я её без всякой нужды.

Это надо признать честно: модель мне была не нужна ни для чего. Всё было посчитано, проверено дважды и записано, и до прихода «Малышки» оставалось два дня, и делать мне в эти два дня было решительно нечего. Я взял кусок горбыля, обтесал корпус на глаз, по одной двадцать четвёртой, воткнул три мачты из прутьев кустарника и навязал реи из щепок.

— Паруса надо, — сказал Генри, посмотрев на это.

— Из чего?

— У меня обрезки парусины от шланга остались.

Он сшил мне десять парусов на коленке, за вечер, и сшил удивительно аккуратно, и каждый подал отдельно, и на каждый посмотрел, прежде чем отдать.

Я просидел над ней весь вечер и половину следующего дня.

Она была кривая, косая и неправильная в пропорциях, и смотреть на неё было совершенно необходимо. До этого вечера корабль мой существовал в виде белых линий на камне, в виде столбиков и в виде двух тысяч восьмисот пятидесяти семи имён, и ни в одном из этих видов его нельзя было увидеть целиком. А тут он стоял на ладони и имел три мачты.

Сали спустился со скалы на второй час и сел на стол рядом с моделью.

Он смотрел на неё долго, с одной стороны, потом обошёл и посмотрел с другой, и я, развлекаясь, стал показывать ему пальцем и называть.

— Это фок, — сказал я. — Это марсель. Это бизань.

— Кливер, — сказал Сали.

Я перестал развлекаться.

— Повтори.

— Кливер! — с явным удовольствием сказал Сали и переступил ближе. — Кливер долой! На брасы! К повороту!

Он выдал это одним куском, одним и тем же голосом — хриплым, чужим, с нажимом на второе слово, — и выдал в правильном порядке, и я сидел и очень отчётливо понимал, что слышу сейчас не птицу.

Я слышал человека, который сорок раз в месяц орал это с юта.

— Сали. Ещё.

— Руль под ветер! — сказал Сали. — Пошёл шкоты! Пошёл! — Он помолчал и добавил совсем другим тоном, тише и с другой интонацией: — Куда полез, дурак.

Я записал всё, что он сказал, в книжку, дословно, и перечитывал потом вечером, и ничего из этого мне для расчёта не годилось. Зато я теперь знал, что попугай, которого полгода держали в темноте в клетке, помнит порядок команд на повороте, и что порядок этот он выучил не на «Малышке».

«Малышка» пришла на тринадцатый день и пришла с грузом, от которого я, не стесняясь, заорал с берега.

Шестьдесят две кривые заготовки. Старая вырубка оказалась ровно тем, что обещал Тобиас: поросль по открытому месту, деревья в три-четыре ствола от одного пня, ветки толщиной в бедро и углы, в которые лекала ложились сами.

— По шестнадцати лекалам нашли всё, — сказал Кларк, выкладывая передо мной связку. — По пяти половину. А по этим двум ничего.

Он вытащил два шаблона и положил их отдельно.

— Почему по этим?

— Крутые очень, — сказал Кларк. — Такого угла на вырубке не растёт, там дерево вверх тянется. Такое растёт, где его ветром гнёт. Это на мыс, Мастер, и это весной, потому что зимой там не сойти на берег.

Я ходил вокруг этих заготовок, как ходят вокруг накрытого стола.

А потом Сэм поднялся к плазу, увидел на столе модель с тремя мачтами и остановился.

Стоял он над ней молча секунд двадцать.

— Это что? — спросил он.

— Это он, — сказал я. — Барк.

— Зачем?

Я выложил ему всё по порядку: четыре тысячи сто против трёх четырёхсот, тридцать один фут против двадцати семи, четверть момента, четырнадцать человек против одиннадцати, и выложил спокойно, цифру за цифрой, и к концу третьей минуты понял, что говорю в пустое место.

Сэм не спорил с цифрами. Сэм смотрел на модель.

Он взял её в руки, развернул кормой к себе, поднёс к глазам и показал мне пальцем, не говоря ни слова, одну точку.

Бизань-гик.

— Он у вас над румпелем, — сказал Сэм.

Я взял модель и посмотрел сам, и внутри у меня сделалось холодно и пусто.

По расчёту третья мачта садилась в девяти футах от ахтерштевня. Гафельная в двести шестьдесят футов на такой мачте требует гика в девятнадцать футов. Девятнадцать футов от мачты в девяти футах от штевня — это гик, который проходит над всей кормой, висит над румпелем на высоте головы рулевого и уходит за транец на четыре фута. На чертеже этого не видно: на чертеже гик — линия, а человек у румпеля — вообще не изображён. На модели это видно сразу, с первого взгляда,