Смола и бумага - Cinder

Ходку на старую вырубку я отправил без себя.

Это решение я принимал дольше, чем надо, и принял его в итоге единственно потому, что считать я могу здесь, а узнать, как в этом мире ищут кривое дерево, я могу только от людей, которые это уже делали. Поехали восемь: Сэм, Кларк, пятеро с «Малышки» и Ноллан. Остались пятеро: я, Ливси, Генри, Дрю и Эмброуз, который варил нам кашу и за четыре дня сказал три слова.

Остров стал очень тихий.

А рангоут я считал потому, что откладывать его было уже нельзя, и вот это надо объяснить, иначе выйдет, что я в разгар работы сел рисовать паруса.

Мачта не стоит на палубе. Мачта стоит пяткой на кильсоне, в гнезде, которое называется степс, и это гнездо врубается в кильсон насквозь и подкрепляется снизу и с боков. Степсов у меня будет три, и каждый из них должен попасть между флортимберсами, а не на флортимберс, и каждый надо врубить до того, как на кильсон встанут шпангоуты, — после них туда не подлезть ни топором, ни человеком. То есть мне надо знать, где у меня будут мачты, раньше, чем я поставлю набор. И какие они будут, тоже раньше: толщина пятки зависит от мачты, а мачта зависит от того, сколько парусов на ней висит.

Паруса решают до шпангоутов. Это выглядит задом наперёд и является единственно правильным порядком.

Вечером перед отходом я поймал Сэма у воды и задал ему вопросы, и задал я их в том виде, в котором научился задавать на четвёртый месяц.

— Сэм. Я не спрашиваю, как лучше. Я спрашиваю, что ты видел. Сколько человек надо, чтобы взять рифы на гроте брига ночью, в шквал, и чтобы никто не упал?

Сэм даже не задумался.

— Восемь, — сказал он. — Шесть на рей и двое на шкоты. И это если люди хорошие.

— А на всё судно, чтобы идти вахтами? Не в переход при тихой погоде, а всерьёз, с рифами, с поворотами, с якорем?

— Восемнадцать, — сказал Сэм.

— Ты какой бриг считаешь?

Он помолчал и честно ответил, что считает «Марианну», на которой ходил одиннадцать лет, и что она была девяносто футов.

— А этот вдвое меньше.

— Тогда четырнадцать, — сказал Сэм. — Только, Мастер, я вам считаю четырнадцать матросов. А у вас плотники.

На этом он ушёл грузиться, а я остался с цифрой четырнадцать и с собственным списком людей, в котором стояло тринадцать имён и в котором матросов было шесть.

Одиннадцать дней я считал паруса.

Первое, что я сделал, — выписал сверху, чего я не знаю, и в этот раз список получился длинный и неприятный. Я не знал ни одной формулы. Всё, что я помнил из прошлой жизни про парусность, я помнил глазами: как выглядит бриг, как выглядит барк, как выглядит шхуна, и это знание было ровно такого же качества, как знание человека, который видел чертёж моста.

Поэтому считал я не паруса. Я считал площадь, вес и плечо — три вещи, которые считаются всегда и везде, хоть на корабле, хоть на кране.

Площадь я взял от корпуса. Пятьдесят четыре фута, шестнадцать ширины, осадка семь с половиной, и подводный профиль я уже снял с плаза в октябре, и площадь этого профиля у меня была известна с точностью до квадратного фута. Дальше я сделал то, за что мне было немного стыдно: я взял «Малышку» и Кезайину «Королеву Викторию», обмерил на «Малышке» всё, что мог достать рукой и шнуром, а «Королеву» прикинул по памяти с берега, и получил от них отношение парусности к подводному профилю. Отношение вышло у обеих похожее. Это был не расчёт, а воровство, и я его записал как воровство.

Тысяча восемьсот шестьдесят квадратных футов.

Разложил я их так. На фоке — нижний прямой триста, фор-марсель двести тридцать, фор-брамсель сто двадцать. На гроте — грот триста двадцать, грот-марсель двести сорок, грот-брамсель сто тридцать. Сзади — гафельная двести шестьдесят и топсель над ней семьдесят. Впереди на бушприте — стаксель девяносто и кливер сто.

И вот тут выяснилось, зачем мне третья мачта, и выяснилось это из двух столбиков, которые я написал рядом.

Первый столбик — бриг. Та же тысяча восемьсот шестьдесят футов, но на двух мачтах, и это значит, что обе мачты выше, оба рея длиннее, и на гроте, кроме прямых, висит ещё большая гафельная, у которой гик уходит далеко за транец. Я посчитал рангоут и стоячий такелаж по весу — дерево по объёму, трос по длине и толщине, железо по штукам, — и получил четыре тысячи сто фунтов, и центр этого веса сел на тридцать один фут над водой.

Второй столбик — барк. Три мачты, каждая ниже, реи короче, и на задней нет ни одного рея вовсе: одна мачта, один гаф, один гик и два троса. Три тысячи четыреста фунтов, и центр на двадцати семи футах.

Я перемножил и посидел над результатом.

Момент, которым весь этот рангоут валит корабль на борт, у барка выходил на четверть меньше. На четверть. При той же площади парусов. И это было не мнение, не вкус и не память человека, который видел картинки, — это были фунты, умноженные на футы, и спорить с ними нельзя никому, включая меня.

А вторая причина лежала в сэмовой цифре.

Прямой парус убирают с рея. Это значит: люди лезут наверх, выходят на пертах над водой и работают там руками, в темноте, в шквал, по шесть человек на рей. Гафельный парус убирают с палубы: отдал фал, подобрал, увязал по гику. Барк отличается от брига ровно тем, что у него вся задняя мачта работает с палубы. Я пересчитал экипаж по сэмовым нормам, с его восьмёркой на рей, с его вахтами, и у барка вышло одиннадцать. У брига четырнадцать.

Одиннадцать я могу набрать. Четырнадцать матросов я не наберу нигде.

Прямые я оставил впереди не из