Смола и бумага - Cinder

Я не увидел этого одиннадцать дней.

— У нас теперь есть боцман и попугай, — сказал я, — и один из них вовремя посмотрел.

Шутка была плохая, и плохая она была не формой, а временем. Сэм поставил модель на стол и замолчал, и молчание это было совсем не то, в котором он не сказал мне про вязку плота. Я секунды три соображал, а потом сказал, что пошутил глупо, и что он сейчас поймал мне ошибку, которую я не поймал за одиннадцать дней счёта, и что если бы он посмотрел на это в июне на спущенном корабле, то поймал бы её в тот день, когда первым же поворотом снесло бы человеку голову.

— Ну, — сказал Сэм. — Снесло бы не сразу. Сначала бы шляпу.

Пересчитывал я три дня, и три дня эти были противные.

Мачту я сдвинул вперёд на два с половиной фута и гик укоротил до четырнадцати. Над румпелем стало чисто. Площади при этом не стало на шестьдесят футов, и — что хуже площади — весь мой центр парусности поехал вперёд, а ему вперёд нельзя: он и так стоит впереди центра сопротивления на два фута семь дюймов, и каждый лишний дюйм превращает корабль в вещь, которая не выходит из поворота.

Площадь надо было вернуть, и вернуть её надо было сзади.

Я сделал бизань высокой и узкой: тот же короткий гик, но гаф выше на четыре фута, и топсель над ним больше. Площадь вернулась, центр парусности отъехал обратно, и я сошёлся на двух футах пяти дюймах — с разницей, которую я считаю приемлемой, потому что точности у меня всё равно нет, а есть обмеренная «Малышка».

И за это я заплатил.

Высокая бизань с топселем — это тот самый вес наверху, которого я боюсь больше всего на свете с самых первых дней. Сто с лишним фунтов, и сидят они высоко. Чтобы не отдать обратно свою четверть момента, я снял фор-брамсель. Весь. Сто двадцать квадратных футов — верхний прямой парус на передней мачте, тот самый, который работает на попутном.

То есть я три дня приводил в порядок корабль и в итоге отнял у него сто двадцать футов ровно на том курсе, для которого я его вообще затеял.

Я написал это на листе одной строчкой и подчеркнул, чтобы не забыть: барк стал устойчивее, управляемее и медленнее.

Так оно и останется, и жить нам с этим годами.

Сэм пришёл ко мне сам, вечером третьего дня, когда я уже всё переписал и сидел над чистым листом.

Он сел напротив, посмотрел на новую модель — я переставил мачту и перевязал паруса — и довольно долго молчал.

— Мастер, — сказал он наконец. — Вы цифры мне правильные показали. Я их не оспариваю и не буду. Я сорок лет в море, из них одиннадцать на бриге, и я на нём знал, где у меня что. Я мог разбудить человека ночью и сказать два слова, и он шёл и делал. — Он помолчал. — А вы мне рисуете судно, на котором я первый раз в жизни буду спрашивать, как это называется.

И я сказал на это глупость.

Я сказал, что это ерунда и что он разберётся за месяц.

Сэм кивнул, и кивнул он вежливо, и это был самый неприятный его жест за всё время. Я сидел и смотрел, как человек принимает ответ и убирает вопрос обратно, и минуту мне хватило, чтобы понять, что я только что отмахнулся от единственной вещи, которая его держит.

— Сэм. Я соврал.

Он поднял голову.

— Это не ерунда, — сказал я. — Я спрашиваю «как это называется» с июня. Каждый день. Я спрашивал у Кларка, как называется то, по чему я ходил с линейкой. Я спрашивал у тебя, что такое остойчивость, и услышал это слово от тебя первый раз в жизни. Я и сейчас не знаю, как называется трос, который держит ваш гаф сзади, и мне придётся спросить. И на этом корабле будет двое людей, которые не знают названий, и один из них Мастер.

Сэм слушал, не перебивая.

— Гардель, — сказал он. — Тот, который держит гаф, называется гардель.

— Видишь.

— Вижу, — сказал Сэм.

Он взял модель, развернул её к себе кормой и стал смотреть на третью мачту.

— А наверху у неё что?

— Гаф-топсель. Один.

— И всё?

— И всё, — сказал я. — Ни одного рея. Вся она с палубы.

Сэм посмотрел на неё ещё немного, потом достал нож и подтянул к себе прут кустарника.

— Длинная или короткая? — спросил он, не поднимая головы.