Смола и бумага - Cinder

— Это мой, — сказал Генри.

Он сказал это раньше, чем я успел спросить, и сказал он это при шестерых.

— Почему твой?

— Я этот мольд делал одиннадцатого, — сказал Генри. — Он у меня две ночи под дождём лежал на плазе, я его не унёс. Рейка села, я по ней утром обводил и не проверил по линии. Больше ничего не было.

Я стоял и думал, и думал я не про шпангоут.

— Клин подложим, — сказал я. — Три четверти дюйма, подложим клин под топтимберс и выведем по рыбине.

— Нельзя, Мастер, — сказал Кларк.

— Почему нельзя? Три четверти.

— Клин вы подложите, — сказал Кларк, — а обшивка на нём ляжет с перегибом. Доска идёт через три шпангоута разом, она ваш клин не почувствует и сядет как ей надо, а гвоздь в семнадцатом будет работать на излом. Вы себе этот клин через год в воде найдёте.

Я постоял и признал вслух, что сказал глупость.

Переделывали мы это полдня. Топтимберс сняли, взяли заготовку из тех пяти, по которым лекала сходились наполовину, Кларк стесал её сам, и к вечеру рыбина на правом борту шла без плоскости.

А порядок я после этого завёл такой: всякий мольд утром того дня, когда по нему тешут, прикладывается к плазу заново, и прикладывает его не тот, кто его делал.

Генри подошёл ко мне вечером.

— Мастер. Вы мне ничего не сказали.

— А что я должен был сказать?

— Ну, — сказал он. — Что-нибудь.

— Генри, ты сам нашёл, сам назвал и сказал при людях. Мне тут говорить нечего, у меня в этом месте работа сделана за меня. — Я подумал и добавил: — Если бы ты промолчал и я нашёл это через месяц под обшивкой, вот тогда я бы сказал очень много.

Он помолчал.

— Я бы не промолчал.

— Я знаю, — сказал я, и это была правда.

Работа шла с утра до темноты и шла без ругани. Люди знали, что делают. Эмброуз, который за два месяца сказал мне шесть слов, начал подавать еду к козе, чтоб не ходили вниз. Дрю додумался метить подпорки номерами, чтобы не искать свою. Сали сидел на верхнем шпангоуте, как на жерди, и орал оттуда «пошёл!» всякий раз, когда поднимали, и орал он это не вовремя, и люди всё равно смеялись.

Ливси в эти одиннадцать дней ходил счастливый.

Он завёл второй столб — первый стоял у плаза с общим числом, — и на втором вёл шпангоуты, по одной насечке за каждый поставленный, и насечки эти он резал сам, вечером, при всех, с таким лицом, с каким служат службу.

— Двадцать семь, — сказал он на одиннадцатый вечер, оглядев свою работу. — Мастер, у меня в большом столбе осталось две тысячи семьсот тридцать девять.

— А было?

— Две тысячи восемьсот пятьдесят семь.

— Сто восемнадцать за четыре месяца, — сказал я. — Ливси, это плохая цифра.

— Это хорошая цифра, — сказал Ливси. — Вы считаете штуки, а я тут четвёртый месяц смотрю на то, как вы работаете, и я вам скажу, что вы не детали делали. Вы делали, с чего их начинать.

На сто восемнадцатый день мы прибили последнюю рыбину.

Прибили её после обеда, и прибивал её Кларк, и он забил последний гвоздь, отошёл на три шага, посмотрел и сел на камень.

Работа встала сама.

Я этого не приказывал, и никто не объявлял перерыва. Просто все тринадцать человек по одному отошли от корпуса, разошлись по террасе и встали, и стояли они молча, и смотрели на одно и то же.

Это был корабль.

Он стоял на клетках, носом к морю, пятьдесят четыре фута, двадцать семь шпангоутов, шесть рыбин на борт, — и рыбины эти шли от штевня до штевня шестью длинными линиями, и линии шли плавно, без единого горба, и между ними было пусто, и сквозь него насквозь просвечивало небо. Обшивки нет. Палубы нет. Мачт нет. А корабль есть, и формы в нём ровно столько, сколько будет в готовом, и всякий, кто его видел, видел уже готовый.

У меня до этого дня он существовал в трёх видах. Белые линии на камне. Столбики в книжке. Две тысячи восемьсот пятьдесят семь имён в списке.

Он впервые существовал снаружи моей головы.

— Мастер, — сказал Кларк с камня. — А вот теперь уже стыдно будет не достроить.

Сали слетел с верхнего уступа и прошёл его весь насквозь, между шпангоутами, от кормы к носу, не задев ни одного, и вылетел над штевнем, и развернулся, и прошёл обратно.

Он проделал это четыре раза. На пятый он сел на планширь семнадцатого шпангоута — того самого, переделанного, — и сказал оттуда:

— Пошёл!

— Некуда пока, — сказал ему Кларк.

Эмброуз в тот вечер сварил не кашу.

Что именно он сварил, я не разобрал до конца и спрашивать не стал; там была рыба, в ней было что-то жёлтое, и это было лучшее, что я ел с июня. Он поставил котёл, отошёл и встал в стороне, и ел он последним, как ел всегда.

— Эмброуз. Ты это откуда умеешь?

— У Марты, — сказал Эмброуз.

— А почему четыре месяца не варил?

— Так не спрашивали, — сказал Эмброуз.

Я пошёл и сел на камень, и сидел я с этим ответом довольно долго, и ответ был ровно тот же, который я получил в ноябре от Теда с его железом и в октябре от Кларка с его Фалмутом, и получал я его теперь третий раз за четыре месяца, и формулировка не менялась.

«Оценку» я применил на другое утро, один, до того как поднялись остальные.

'Судно «Индевор». Корпус: 19 %.

Набор полный. Обшивка: не начата. Палуба: не начата. Рангоут: не начат'.

Девятнадцать процентов за четыре месяца, из которых три с половиной ушли на то, чтобы корабль просто начал существовать как форма.