Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Лю Цзян раскрыл широко глаза:

– Три десятых? Еще много лет назад Чэнь Цзинь собирал поземельный налог в размере четырех десятых. Он сказал, что таков приказ главной семьи. Неужели…

Лю Цзян заскрежетал зубами от ненависти. В годы хорошего урожая подать в четыре десятых еще позволяла худо-бедно сводить концы с концами, ведь на полях семьи Хуа не нужно было уплачивать иной оброк. Но в неурожайные периоды после выплаты положенной суммы за весь следующий год невозможно было наесться досыта. А оказалось, что семья Хуа с самого начала установила оброк лишь в три десятых…

Лю Цзян не стал дальше развивать эту мысль, боясь, что не сдержится и отправится убивать Чэнь Цзиня собственными руками!

Во взгляде Хуа Чжи показался холодок.

– В любой неурожайный год семья Хуа непременно отменила бы поземельный налог. Похоже, вам и это не было известно.

Лю Цзян стиснул кулаки, дыхание его стало тяжелым и частым. Глаза налились кровью. Он развернулся и ринулся наружу.

Спокойный голос Хуа Чжи раздался вслед ему:

– Приведи человека во двор, собери всех крестьян-дяньху[67]. За его темные поступки семья Хуа не станет брать вину на себя[68].

Лю Цзян на мгновение замер, подошел к госпоже и с силой трижды ударился головой об пол, отвесив той земной поклон.

– У Да, пригляди за ним, смотри, чтобы никто не умер, – холодно усмехнулась Хуа Чжи. – Смерть – конец всем страданиям. Разве можно позволить человеку так легко отделаться?

У слуги Хуа Чжи пробежал холодок по спине, и его отношение к барышне стало еще почтительнее, чем прежде.

Служанка Няньцю снова налила госпоже чай и аккуратно спросила:

– Барышня, следует ли нам доложить обо всем властям?

– Нет, не нужно, – покачала головой Хуа Чжи. – В столь смутное время нельзя вновь впутывать их во все это.

К тому же семье Хуа следовало «убить курицу на глазах у обезьян». Нельзя было допустить, чтобы люди решили, будто дом, полный женщин, можно безнаказанно обижать. Нужно было заново установить все правила, да чтобы исполнялись они должным образом, а не так, как было пока мужчины их рода еще были дома.

Для простого народа обращение к властям было сродни поиску опоры и защиты. Для семьи Хуа же это стало бы проявлением слабости. Они некогда были родом высокопоставленных чиновников. Обращение в органы управления не принесло бы им никакой выгоды, разве что позабавило бы зевак. Куда полезнее было решить дело в собственных владениях способом, наиболее выгодным для их семьи Хуа.

* * *

Некоторое время спустя с передней стороны дома раздались еле различимые крики. Поднялся шум. Хуа Чжи, перелистывая новые счетные книги, составленные Няньцю, делала вид, что ничего не слышит. Другие служанки тоже занимались своими делами, нисколечко не отвлекаясь.

Лю Цзян вернулся к ним лишь спустя почти час, весь промокший под дождем, и снова пал ниц, ударившись головой об пол.

Хуа Чжи знаком велела У Да помочь тому подняться. Девушка не стала его расспрашивать, а только произнесла:

– Сегодня уже поздно, так что ступай домой. Завтра приходи пораньше, есть у меня для тебя кое-какое дельце.

– Слушаюсь.

– Твоя младшая сестра до сих пор напугана. Тебе, мужчине, будет неудобно за ней ухаживать. Пусть сегодня останется здесь, я присмотрю за ней.

– Благодарю вас, старшая барышня. – Лю Цзян был покорен действиями юной госпожи. Мужчина не стал ничего добавлять и быстро покинул ее покои.

У Да подробно рассказал о случившемся. Прекрасно осознавая, что старшая барышня захочет использовать Лю Цзяна, он больше внимания в своем рассказе уделил именно этому человеку.

Хуа Чжи слегка кивнула:

– Главное, чтобы беспричинная ненависть не обрушилась на нашу семью Хуа. Ты говоришь, Лю Цзян увел всех троих – Чэнь Цзиня и двоих его сыновей?

– Да.

Хуа Чжи уже знала обо всех злодеяниях, которые семья Чэнь творила все эти годы, и, естественно, не испытывала к ним ни капли сочувствия. Постучав по столу, она объявила свое решение относительно этой семейки:

– Выделить им три му[69] земли, пусть платят оброк в четыре десятых, независимо от того, урожайный год выдался или нет.

Семья из восьми человек, и стар и млад, получала всего три му земли, да еще должна была отдавать четыре десятых собственного урожая. Хуа Чжи явно намеревалась расправиться с ними их же методами. Но все присутствующие в комнате почувствовали лишь удовлетворение на душе: с такими неблагодарными людишками именно так и следовало поступить.

К тому же на этих землях жили те, кого семья Чэнь некогда обижала. Кто ж отказался бы бить упавшую в воду собаку?[70] Можно только представить, как тяжело им будет жить изо дня в день в такой-то обстановке.

Дождь то прекращался, то начинался вновь. Хуа Чжи, проваливаясь в сон под его монотонный шум, видела давно забытые картины, которые перемежались со стуком капель воды…

Стук капель воды? Еще не до конца прийдя в себя, Хуа Чжи вскочила с кровати, даже не разомкнув веки.

Тихонько ступая босиком, она добралась до корзинки с принадлежностями для рукоделия, взяла оттуда ножницы и на цыпочках подошла к ширме. Зажав рот Баося, она прошептала ей на ухо:

– Тихо. Это я.

От испуга у Баося душа чуть не вознеслась на небеса. Она быстро закивала и, хотя понятия не имела, что случилось, как только Хуа Чжи убрала свою руку, мигом скатилась с кровати и заслонила госпожу собой.

Хуа Чжи похлопала ее по плечу, вышла из-за ее спины и, подойдя к двери, прислушалась. Снаружи было тихо, но она точно знала, что не ошиблась: тот звук, который ей послышался раньше, был похож на падение в воду какого-то тяжелого предмета.

Ночную охрану дома несли две смены, которые по очереди обходили всю территорию. Однако ко внутреннему двору вела крытая галерея, так что страже незачем было выходить на улицу, под дождь. Даже если бы кто-то из них, захотев сократить путь, и поскользнулся, то вряд ли бы стук от этого раздался несколько раз подряд. Люди, воспитанные в доме Хуа, не стали бы так невоспитанно по отношению к остальным вести себя. Если только… не случилось чего.

Хуа Чжи приоткрыла дверь и в тусклом свете фонарей, висевших