Смола и бумага - Cinder

Я поднялся на верхний уступ один и просидел там до темноты.

Делать мне там было нечего. Я взял с собой книжку и ни строчки в неё не написал. Сверху корпус виден весь, и видны его обводы, и сверху очень хорошо заметно то, чего не видно снизу: он не симметричен спереди и сзади. Нос полнее, корма острее и уходит вверх. Это я нарисовал в октябре, и нарисовал по чужому остову, и до этого вечера не видел собственными глазами.

Я сидел на камне и час ничего не делал. Первый час за четыре месяца.

Шутка в этот день у меня тоже была, и была она хуже обычного.

Генри поднялся ко мне с кружкой и спросил, что дальше. Я сказал, что дальше обшивка, тысяча сто сорок восемь досок, и что по счёту Ливси это сто двадцать семь дней, а значит, мы спустим его в мае.

— А если три ямы? — спросил Генри.

— Тогда в апреле. — Я помолчал и добавил: — Генри, у меня к этому дню есть корабль, в котором нет ни одной доски, ни одного паруса и ни одной мачты. Строго говоря, у меня есть очень большая решётка.

Слово я выбрал плохо. Генри ничего не сказал, и я вспомнил, где я это слово слышал последний раз и над чем оно стояло, и дальше мы допивали молча.

«Малышка» пришла на сто двадцать первый день, и пришла она с лесом.

Сорок четыре бревна, все сорок четыре, ни одного не потеряли, и вязал плот на этот раз Сэм, и вязал он его без меня и без моих обносов. Я стоял на берегу, смотрел, как они заводят его в бухту, и успел подумать, что вот с этого места у меня кончились крупные неизвестности и начинается просто работа.

Потом Сэм сошёл на берег и подошёл ко мне, и по тому, как он шёл, я всё понял раньше, чем он открыл рот.

— Смолы нет, — сказал Сэм.

— Сколько есть?

— Нету совсем, Мастер. Нигде.

Мы сели на брёвна, и он доложил по порядку, и доложил он подробно, потому что человек он обстоятельный.

Он был в трёх местах. На Жемчужном, у Гронова, где брали смолу на «Малышку» все четыре года. На мысу, у двух братьев, которые гонят свою. И в самом городе, на складах, где смола стоит бочками во дворе и где её видно с улицы.

— У Гронова во дворе сорок бочек, — сказал Сэм. — Я их видел. Я их потрогал. Он мне сказал: продано.

— Кому?

— Он не сказал. Он сказал: продано вперёд на год.

— А братья?

— Братья гонят по шесть бочек в месяц, и все шесть у них забраны до декабря следующего года, и задаток за год вперёд им уже отдан. Они мне это сказали с удовольствием, Мастер. Они первый раз в жизни живут спокойно.

— А склады?

— На складах мне сказали то же слово, — сказал Сэм. — Я три раза за восемь дней услышал одно и то же слово, и слово это было «продано».

Я сидел на бревне и очень медленно доходил до того, насколько это умно сделано.

Он не поднял цену. Поднятую цену я бы как-нибудь нашёл: занял бы у Кезайи, продал бы что-нибудь, выменял. Он не запретил мне покупать — запрет можно обойти, запрет злит людей, запрет виден. Он просто купил всё, что есть на этом берегу, и купил это заранее, и заплатил вперёд живыми деньгами, и теперь каждый торговец на побережье честно и с чистой совестью говорит мне «продано», и ни один из них ничего против меня не имеет.

— Сэм. Имя тебе кто-нибудь назвал?

— Ни один, — сказал Сэм. — Я спрашивал прямо. Гронов пожал плечами, братья сказали «хороший человек», а на складах мне ответили, что это не моё дело, и ответили вежливо.

— Пенька?

— Пенька есть, — сказал Сэм. — Пеньку никто не брал. Парусина есть, дорогая, но есть. Дёготь есть у братьев, одиннадцать бочек, я их взял.

Вот это было хуже всего остального.

Если бы пропало всё, я бы думал про снабжение. А пропало ровно одно: смола. Человек, который это делал, знал, без чего корпус не станет корпусом, и не стал тратиться на остальное. Он не воевал со мной. Он посмотрел в мой список и купил из него одну строчку.

Я встал и пошёл наверх, и пошёл я не к корпусу.

На верхней площадке, в левой нише — той, прямоугольной, в человеческий рост, вырубленной в скале неизвестно кем и неизвестно для чего, — с ноября стоит бочка.

Бочка смолы. Полная, с чётким свежим клеймом и с сентябрьской датой. Её прислал Гордон на своём шлюпе в тот день, когда я отказался от верфи, от людей, от денег и от бумаг. Я тогда велел её откопать, поднять сюда и поставить в нишу, и она встала туда как влитая, и я постоял, посмотрел на неё в каменном проёме и подумал, что первое, что встало в эту нишу за двести лет, — чужой подарок, который я боюсь трогать.

Она стояла и стояла всю зиму. На ней уже лежала пыль.

Я стоял перед ней довольно долго и считал, сколько в ней. По моему списку мне надо сорок одну такую. Этой хватит на полтора пояса обшивки — по-честному, недели на две работы.

— Мастер, — сказал Генри у меня за спиной.

Я не обернулся.

— Понадобилась очень, — сказал Генри.

— Я помню, что я тебе тогда ответил.

— Я тоже помню, — сказал Генри.