Смола и бумага - Cinder

Я всю ночь просидел с листом и честно расписал, что именно без неё нельзя.

Обшивку я положу. Доски сядут на шпангоуты, гвоздь войдёт, пояса сойдутся, и корпус с берега будет выглядеть законченным кораблём. Между досками останется паз. Паз набивают пенькой — пенька у меня есть, девятьсот фунтов, её никто не покупал, — и пенька в пазу держится до первой воды, а дальше её надо залить сверху горячей смолой, иначе она вымокнет, разбухнет, вылезет и выйдет наружу прядями, и корабль начнёт течь по всей длине сразу. Подводную часть мажут смолой с дёгтем от червя, который жрёт дерево в этих водах быстрее, чем гниль. Стоячий такелаж смолят, иначе трос в соли живёт два года.

Строить я могу до самого спуска. Спустить не могу.

Гордон не перекрыл мне работу. Он перекрыл мне последние три недели работы, и перекрыл их в феврале, за четыре месяца до того, как они начнутся.

Вот это и было самое неприятное. У меня не было стены, в которую я бы упёрся сегодня и которую бы сегодня решал. У меня было спокойное ясное понимание, что я сейчас буду четыре месяца класть доски, радоваться, считать и спать как убитый, а в июне выйду к конопатке и встану, и встану я не на день и не на неделю, а насовсем, с готовым корпусом на клетках и с полной тетрадью сделанного.

Я за свою прошлую жизнь просидел в конторе восемь лет и видел там этот приём много раз, только там он назывался иначе и выглядел вежливо. Человеку не мешают работать. Человеку дают спокойно довести дело до той точки, после которой отказаться от него уже нельзя, — а там выясняется, что последнего согласования нет и не будет, и к этому моменту он уже вложил в дело всё, включая себя, и согласен на любые условия. Я тогда думал, что это особенность моей конторы и моего начальника.

Гордон пришёл ко мне в ноябре с верфью, людьми и бумагами, я ему отказал за полминуты, и он уехал, сказав на прощание, что смола мне всё равно понадобится. Я эту фразу записал в тот же вечер и три месяца считал её угрозой. Она была не угрозой, а расписанием.

Я выписал три пути.

Гнать свою. Купить у тех, кто продаёт без вопросов. Взять.

Третий я написал последним словом и написал его сознательно: в июне он останется единственным, если первые два не сработают, и я хотел видеть его на бумаге сейчас, трезвый и в феврале, а не в июне и в отчаянии.

Своя не пошла.

Я взялся за неё первой, потому что она единственная ни от кого не зависела. Смолу и дёготь гонят из смолистого дерева: его закладывают в яму или в печь, томят без доступа воздуха, и из него течёт сперва дёготь, а потом из дёгтя вываривают смолу. Так я это помнил из прошлой жизни — помнил крепко, в виде картинки с ямой, — и с этой картинкой пошёл к Кларку.

— Кларк. Какое дерево тут смолистое?

— В каком смысле?

— Из которого течёт смола. Если надрубить, из него должно идти что-то липкое.

Кларк подумал и сказал, что у молодой сосны такое бывает и что сосну он видел последний раз в Фалмуте.

На южном острове сосны нет. На северном нет ничего, кроме кустарника. Тот лес, который мы четыре месяца валили и возили плотами, — твёрдый, плотный, тяжёлый, и в нём нет смолы ни капли, и именно поэтому он хорош на корабль. Я два дня ходил и надрубал всё, что росло в пределах мили: кустарник, четыре деревца на карнизе, какую-то жилистую дрянь у воды. Текло у одного, и то соком.

Я закрыл этот путь сам, в своей же книжке, и под строчкой «гнать свою» написал: нет сырья.

Торговцев я начал искать через Кезайю и через Эдриана, и из этого вышло ровно то, что должно было выйти.

Записку я отправил с «Малышкой» на пятый день, и ответ пришёл на двенадцатый, и привёз его человек Эдриана, которого я до этого не видел. Ответ был короткий и честный. На этом берегу смолой торгуют четверо. Все четверо продали всё вперёд. Пятого нет. Кезайя мог бы достать смолу в другом месте, но «в другом месте» — это полтора месяца хода в одну сторону, это чужая корона, это бумаги на груз. У него нет под это ни корабля, ни кредита, и он так и написал.

И строчка в конце, рукой Эдриана: «Мастер, у вас есть один путь, и вы про него знаете. Я вам его не советую».

Генри подошёл ко мне в тот же вечер.

Он подошёл так, как подходят люди, которые два дня собирались.

— Мастер. Я напишу Михею.

Я этого ждал и всё равно сел не сразу.

— Нет.

— Почему нет? — спросил Генри. — Он на этом берегу знает всех, и он нам порох привёз, и он…

— Он снял с тебя долг, — сказал я. — При мне и при тебе, и сказал, чтобы больше никто про это не вспоминал. Ты сейчас пойдёшь и попросишь. И он сделает, он привезёт, и всё — ты ему снова должен, и должен уже не за меня, а за корабль, и долг этот будет больше первого. Я тебя в это не поведу.

— Это моё дело.

— Твоё, — согласился я. — И я тебе его не запрещаю, я тебе говорю, что я тебя об этом не прошу и просить не буду. Разница есть, и ты её видишь.

Генри стоял и молчал, и стоял он долго, и в конце сказал, что понял, и ушёл.

Я остался сидеть и думать о том, что я сейчас очень красиво отказался от единственной работающей связи на всём побережье и что в июне буду это вспоминать.

Михей пришёл сам, на сто сорок первый день.

Лодка была та же — маленькая, грязная, парусная, — и людей в ней было трое. Я увидел её с верхнего уступа и узнал его