Смола и бумага - Cinder

Генри побежал к воде. Я пошёл следом и шёл медленно, и всю дорогу прикидывал, что именно я сейчас скажу, если выяснится, что Генри всё-таки написал.

Выяснилось другое.

— Я по делу, — сказал Михей, сходя на камень. — И дело моё, не ваше.

Он оглядел террасу, корпус на клетках, рыбины, козу над килем, свистнул и спросил, это ли то, про что на берегу говорят.

— Это оно, — сказал я.

— Выглядит как рёбра.

— Это и есть рёбра.

Сели мы у котла, и Эмброуз налил ему первым, и Михей выпил две кружки подряд, как человек, который трое суток шёл в открытой лодке, и только потом заговорил.

— Меня разорили, — сказал он.

Я поставил кружку.

— Кто?

— А вот это я у вас хотел спросить, — сказал Михей. — Я вожу по этому берегу всякое уже четыре года, и смола у меня всегда была верный товар: её берут все, её не надо прятать, за неё никто не вешает. У меня два человека на мысу брали по две бочки в месяц, и я с них жил. В декабре у братьев всё выкупили на год вперёд с задатком. У Гронова на год вперёд. На складах то же. Мне нечего возить, Мастер. У меня лодка, у меня шесть человек, у меня по этому берегу все ходы, а везти нечего.

— Имя тебе назвали?

— Мне назвали, — сказал Михей.

Он сказал это и замолчал, и в молчании этом было ровно то, что в нём должно было быть.

— Сколько?

— Нисколько, — сказал Михей. — Я вам имя так скажу, Мастер. Вы его и так знаете. Гордон.

Произнёс он это без всякого выражения, и я сидел и чувствовал, как у меня внутри что-то становится на место. Я знал это с того дня, как Сэм вернулся. Знал, считал, строил на этом планы. А имя, сказанное вслух чужим человеком, оказалось другой вещью: до этой минуты у меня был расчёт, а с этой минуты стало дело.

— Четыре имени на побережье, — сказал я. — И все четверо ему.

— Пятеро, — сказал Михей. — Он и мои две бочки в месяц перекупил, только мне никто не докладывал. Я узнал, когда приехал за товаром, и мне сказали «нет».

— Зачем ему твои две бочки?

— А он не мои покупал, — сказал Михей. — Он всё покупал. Ему не я нужен был. Просто я под раздачу попал, как кошка под телегу.

Он поставил кружку и посмотрел на меня одним глазом, и взгляд был деловой.

— Теперь по делу. Я знаю, где сорок бочек стоят.

— У Гронова.

— У Гронова, во дворе, под навесом, за плетнём в мой рост, — сказал Михей. — Они проданы и оплачены, и стоят они до того дня, когда за ними придёт судно. Судно придёт не раньше апреля: ему сейчас нечего тут делать. Сорок бочек, Мастер. За одну ночь. У меня шесть человек и лодка, у вас «Малышка». Гронов даже не расстроится, ему уже заплатили.

Я сидел и очень честно рассматривал это предложение.

Рассматривал я его минуты две и рассматривал всерьёз: сорок бочек — это ровно моё число, а человек напротив меня знал двор, плетень и расписание, и знал он их не по рассказам.

А потом я сказал нет, и сказал я нет не за то, за что хотелось бы.

— Смотри, — сказал я. — Я беру сорок бочек. Через неделю на всём берегу знают, что у плотника с северного острова вдруг появилась смола, которой нигде нет. Гронов не расстроится — расстроится тот, кто за неё заплатил, и расстроится он правильно и по закону. Дальше я кладу эту смолу в пазы. Через полгода я спускаю корабль, у которого вся конопатка краденая, и этот корабль идёт в порт, и ему нужны бумаги, и бумаги эти даёт человек, который сидит в том же городе, где Гронов. И брать я буду не своим именем. У меня кредит на имя Кезайи, лодка Кезайи, остров Кезайи. Я этим его именем заплачу, а не своим.

Михей слушал и кивал, и кивал он без всякой обиды.

— Ну вот, — сказал он. — Складно. А теперь скажите, как человек: вы боитесь или вы не хотите?

— Боюсь, — сказал я. — Не хочу — это я сверху приписал, чтоб мальчишка слышал.

Генри стоял в четырёх шагах и слышал всё.

Михей посмотрел на него, потом на меня, усмехнулся и сказал, что за честный ответ он нам, пожалуй, расскажет вторую вещь, а вторая вещь, по его мнению, подороже первой.

— Вы зачем покупали смолу? — спросил он.

— В каком смысле зачем? Мне нужна смола.

— Вам нужна смола в пазу, — сказал Михей. — Это другое. Мастер, мы смолу вообще не покупаем. Никогда. Мы её варим.

Я сидел и молчал секунды три.

— Из чего?

— Из дёгтя, — сказал Михей. — Берёшь дёготь, ставишь котёл, топишь и держишь, покуда лишнее не выйдет. Из двух бочек дёгтя выходит бочка смолы, иногда чуть больше. Дёготь стоит втрое меньше смолы, и дёготь, Мастер, никому не нужен — его берут колёса мазать и овец. У нас на мысу так все делают. Смолу покупают те, кому лень.

Я встал и пошёл к нише.

Там, у левой стены, под старой парусиной, с января стояло одиннадцать бочек дёгтя. Их привёз Сэм вместе с лесом — дёгтя никто не покупал, и он взял все одиннадцать за полцены и был этим доволен. Я велел поставить их сюда и за месяц ни разу о них не вспомнил: дёготь стоял в моём списке строчкой ниже смолы и считался у меня чем-то вспомогательным, вроде мела или верёвки.

Одиннадцать бочек дёгтя — это пять с половиной бочек смолы.

Я стоял перед ними и доходил до того, что было стыднее всего остального.

Я не знал, что такое смола. Я знал, где её купить. Четыре месяца я вёл список из двух