Смола и бумага - Cinder

А Гордон, который умнее меня на целый ход, купил не смолу.

Он купил слово. Он посмотрел в список — не знаю чей, может быть, и в мой, — увидел строчку «смола», понял, что без неё ничего не будет, и выкупил у всех всё, что называется этим словом. Строчку ниже он не тронул: дёгтем мажут колёса и овец, и ни один человек на этом берегу не связал бы его с кораблём.

Варить мы начали на сто сорок четвёртый день, и первую бочку я испортил.

Котёл взяли у Эмброуза — тот самый дырявый, который Тед залил оловом, — и за это я выслушал от Эмброуза самую длинную его речь за пять месяцев, состоявшую из четырёх слов. Поставили на камнях, обложили, развели под ним огонь из кустарника и сухой слеги и залили полбочки дёгтя.

Проба делается так: капнуть на холодный камень, дать остыть и потянуть пальцем. Недоварил — тянется и не рвётся, липнет и не держит. Переварил — крошится в чёрную крупу. Готово — тянется ниткой, и нитка рвётся со звоном, и этот звон, по словам Михея, — единственное, чему тут можно верить.

Я держал огонь сильным, потому что мне хотелось быстрее, и вышло у меня по всей площадке вонючее чёрное стекло, которое крошилось в пальцах, и топили мы потом эту площадку два дня, и вонь стояла три.

Сали на второй день перебрался на дальний уступ и сидел там, пока вонь не вышла.

Я поднялся к нему вечером, не по делу, просто потому, что мне было тошно и внизу я был не нужен. Он сидел боком к ветру и смотрел не на корпус, а в море.

— Воняет, — сказал я ему.

— Воняет, — согласился Сали.

Мы просидели так, по моим прикидкам, около часа, и за этот час я не сделал и не решил ровно ничего, и это был второй мой бесполезный час на этом острове.

Вторую половину бочки я варил шесть часов на малом огне и получил смолу.

Нитка потянулась и щёлкнула, и я сидел на корточках над холодным камнем и был счастлив примерно так, как в день, когда встала последняя рыбина.

— Теперь я смолокур, — сказал я Кларку.

— Нет, — сказал Кларк совершенно серьёзно. — Смолокур — это ремесло, Мастер. Вам за такие слова в Фалмуте бы по шее дали.

Я открыл было рот, но тут же его закрыл, и дальше молчал, и ещё полдня переваривал простую вещь: в этом мире ремесло — это не то, что ты умеешь, а то, чем ты есть, и шутить про него нельзя даже про себя.

Дрова оказались дороже дёгтя.

Шесть часов малого огня на полбочки — это, в переводе на мой остров, вся сухая слега, весь кустарник в двухстах шагах и четыре часа работы двух человек на сборе. На сорок одну бочку смолы мне нужно семьдесят бочек дёгтя и столько дров, сколько на этой скале нет и не вырастет. Жечь южный лес я не могу: это и есть корабль.

Решение я нашёл не головой, а памятью, и вспомнил я его с отвращением к себе.

Четыре месяца мы валили лес в низине у ручья, обрубали стволы, катали их к воде и вязали в плоты. Обрубали. Ветки, вершины, сучья — всё, что тоньше руки, мы складывали в кучи и оставляли там, где росло, и к февралю этих куч на вырубке стояло около тридцати, и они там сохли с октября.

Я четыре месяца возил с большого острова брёвна и оставлял в лесу своё топливо.

Считать это было унизительно и приятно одновременно. Тридцать куч сушняка — это, по моей грубой оценке, около девяноста вязанок, а вязанка горит под котлом без малого час на малом огне. На сорок одну бочку смолы мне надо порядка пятисот часов огня, и вязанок на это уходит почти шестьсот, и, значит, мои тридцать куч закрывают шестую часть. Остальное растёт там же, на вырубке, и обрубается с каждого ствола, который мы и так рубим. Везти придётся не вместо леса, а вместе с ним: плот тащит брёвна, а вязанки идут на палубе, и за те же шесть ходок, которые у нас всё равно будут.

Сговорились мы с Михеем на третий вечер.

Он взял деньгами, и это был первый разговор о деньгах в моей жизни на этом острове: денег у меня не было ни монеты, и до этого вечера мне не приходилось в этом никому признаваться.

— Я вам куплю дёготь, — сказал Михей. — Семьдесят бочек я за раз не возьму, это видно из города. Я возьму по восемь-десять в разных местах, на разные имена, за три месяца, и привезу сюда. Это шесть ходок, Мастер, и это мой риск и мои люди.

— Сколько?

Он назвал сумму. Сумма была не грабительская и была для меня совершенно недостижимая.

— У меня нет денег.

— Я знаю, — сказал Михей. — Поэтому я возьму бумагу.

— Какую бумагу?

— Вашу, — сказал он. — Пишите своей рукой: столько-то, за дёготь, Мастеру с северного острова, отдам тогда-то. И подпишите. Половину я беру бумагой, половину потом смолой, когда вы сварите лишнее, а вы сварите — я вам в списке видел.

Я сидел и смотрел на него.

— Михей, моя бумага ничего не стоит.

— Ваша бумага стоит, — сказал Михей. — Вас на этом берегу знают, Мастер. Про вас говорят в четырёх портах, и говорят всякое, а главное, говорят, что вы один отбили губернаторскую эскадру и что вам Кезайя отдал остров. За вашу бумагу мне дадут. Я с неё, если надо, проживу, и мне даже везти ничего не придётся.

Я взял лист — у меня оставалось шесть листов обёрточной бумаги, — обстрогал уголёк, сел к огню и написал.

Написал я коротко: