Смола и бумага - Cinder

А третья причина пришла только к четырём утра, и после неё я встал и пошёл вниз.

Почему вообще двадцать семь можно продать?

Потому что двадцать семь знают тринадцать человек. У редкой вещи есть цена. Если бы это число знали все на побережье, за него не дали бы и кружки, и человек, который сидел в январе в городе с чужим добрым господином, не имел бы при себе никакого товара.

Я пять месяцев держал всё в своей голове и в своей книжке. Я считал это аккуратностью. Люди знали, что они делают сегодня, и не знали, сколько всего, сколько осталось, чего не хватает и когда это кончится. Спрашивали — я отвечал, и отвечал честно, и отвечал ровно на вопрос. А сам не рассказывал ни разу. Мне было приятно быть человеком, у которого в голове целая вещь, а у остальных по кусочку, и это то самое удовольствие, которое я у себя поймал в ноябре, когда выяснилось, что фалмутское правило два вечера лежало в голове у Кларка.

Я сам сделал двадцать семь дорогим. Покупатель только пришёл и заплатил.

Утром я собрал всех.

Собрал я их не у корпуса, а на верхней площадке, где стоит столб Ливси, и собрал всех тринадцать, включая Эмброуза, которого раньше на такие сборы не звал, за что он на меня, как выяснилось позже, тихо обижался с ноября.

— В городе знают, что у нас двадцать семь шпангоутов, — сказал я. — Знают про пятьдесят четыре фута, про три мачты и про то, что к лету. Это ушло отсюда в январе, в город, за деньги.

Стояли тихо.

— Я не буду искать, кто, — сказал я.

Вот тут стало тише.

— Я умею искать. Я такое делал в форте в октябре, и нашёл за одну ночь, и мне это стоило дороже, чем то, что я нашёл. Поэтому слушайте, как будет теперь.

И я сказал им, как будет теперь, и говорил я минут десять, и это была самая важная десятка минут за весь февраль.

Теперь знают всё.

Каждый вечер, после еды, Ливси вслух читает с листа три вещи: что сделано за день, сколько всего осталось по списку и чего не хватает. Всё, что есть у меня в книжке, есть на этом листе. Длина, ширина, осадка, число шпангоутов, число деталей, число досок, сколько дёгтя, сколько смолы вышло, сколько надо, когда я рассчитываю спустить. Кто хочет посмотреть чертёж — приходит и смотрит, и я объясняю, и объясняю, пока не поймёт.

И отдельно, в конце, я сказал про дёготь.

— Самое дорогое, что у нас есть, — это не корпус, — сказал я. — Самое дорогое — то, что Гордон не знает, что смолу можно варить из дёгтя, и не знает, что мы её варим. Как узнает — выкупит дёготь, как выкупил смолу, и тогда мы встанем насовсем. Это я вам сейчас рассказал всем. Все тринадцать.

— Зачем? — спросил Дрю.

— Потому что тайна, которую знают трое из тринадцати, — это не тайна. Это цена. Трое становятся дорогими людьми, и один из трёх однажды садится с кем-нибудь в городе. А то, что знают все тринадцать, продать нельзя: покупатель пойдёт к любому и возьмёт даром.

— А если кто всё равно скажет?

— Тогда мы не достроим, — сказал я. — Я вам это говорю прямо, без запаса. Я сейчас поставил корабль на то, что тринадцать человек промолчат. Другого способа у меня нет, я его искал всю ночь и не нашёл.

Шутка у меня в то утро тоже была, и опозорился я с ней как никогда.

— Теперь у нас всё написано на листе, — сказал я, — и красть нечего.

И стоял я с этой фразой секунд пять, пока до меня доходило, на что я смотрю. Передо мной стояло тринадцать человек. Читать из них умели четверо: я, Ливси, Генри и Сэм по складам. Уилл знал десяток букв, Кларк знал свои буквы и ещё цифры, остальные не знали ничего. Я только что торжественно объявил неграмотным людям, что сделал всё открытым, написав это на бумаге.

— Ливси, — сказал я. — Вслух. Каждый вечер, и не торопясь.

— Я так и понял, — сказал Ливси.

Уилл пришёл ко мне на третий вечер.

Пришёл он после чтения, когда все разошлись, и стоял он передо мной довольно долго, прежде чем начать, и я уже понимал, что сейчас будет, и очень старался не помочь ему словом.

— Это я, — сказал Уилл.

Он был тот самый, с курткой, которую с него сняли в ноябре, когда надо было нырять за ушедшим в воду концом. Он нырнул восемнадцать раз, на восемнадцатый достал и потом двое суток кашлял.

— Садись, — сказал я.

Он сел и стал рассказывать, и рассказывал он плохо, с остановками, и половину пришлось вытаскивать вопросами.

В январе, в городе, на восьмой день, когда они уже знали, что смолы нет, и просто ждали Сэма, он сидел в заведении у воды. К нему подсел человек. Хорошо одетый, вежливый, не из моряков. Купил ему выпить, потом ещё, спросил, откуда он, посмеялся, рассказал что-то про свою лодку. Потом стал спрашивать про остров: большой ли, есть ли вода, холодно ли спать. Потом про корабль: какой он будет, большой ли, скоро ли.

— Я и сказал, — сказал Уилл. — Двадцать семь рёбер, пятьдесят четыре фута, три мачты, к лету. Я этим даже хвастался, Мастер. Я ему сказал, что у нас Мастер с даром и что у нас такого корабля тут никто не делал.

— А деньги?

— Деньги он мне дал на уходе, — сказал Уилл. — Восемь монет. Сказал: за труды, выпей за моё здоровье. Я взял.

— Ты понимал, за что он тебе их дал?

Уилл молчал секунд десять.

— Нет, — сказал он. — Я думал, он просто такой. Богатые иногда дают. — Он помолчал ещё. — А вот когда вы вчера сказали, что это ушло за деньги, я сидел и считал, и к утру досчитал. У