Смола и бумага - Cinder

Он полез за пазуху и выложил их мне на колено, восемь штук, и они были тёплые.

Я сидел с этими монетами и очень отчётливо понимал одну вещь.

Я ни разу, ни одного раза за пять месяцев, не сказал этим людям, что числа стоят денег. Я не сказал им, что вещь, которую я ношу в голове, можно продать. Я считал это само собой понятным. Для человека, который восемь лет просидел в конторе и подписывал бумагу о неразглашении на третий день работы, это само собой понятно. А для человека, который не умеет читать и который сорок лет своей жизни считал, что ценное — это то, что можно унести в руках, это не понятно никак и не станет понятно, пока ему не скажут.

Я его не предупредил. Он меня не предал. Мы оба сделали в точности то, что умели.

— Уилл. Ты хочешь сказать это сам или хочешь, чтобы сказал я?

Он поднял голову.

— А надо говорить?

— Я вчера объявил, что теперь знают всё, — сказал я. — Это тоже всё.

Он посидел, подумал и сказал, что скажет сам.

Сказал он это на другой вечер, у котла, после чтения, и сказал в четырёх фразах, и фразы были плохие. Он сказал: это я сболтнул в городе. Он сказал: мне дали восемь монет, я взял и не понял. Он сказал: Мастер их у меня забрал, и правильно. И сел.

Никто его не ударил и никто не встал.

Дрю сказал — не ему, а в сторону, в огонь, — что с ним в октябре такой же господин разговаривал у колодца и спрашивал, сколько у нас людей, и что он тогда ответил, что не считал, и что ответил он так не из хитрости, а потому, что действительно не считал.

Сэм молчал дольше всех. Он сидел, смотрел на своего человека, с которым ходил на «Малышке» четыре года, и в конце сказал ровно две вещи.

— Дурак ты, Уилл.

И потом, через паузу, уже мне:

— Мастер, он у меня в воде лучший. Я его в июне на балласте поставлю куда угодно.

— Он никуда не уезжает, — сказал я.

Сэм нашёл меня позже, у плаза, и нашёл он меня специально.

— Мастер. Это мои люди, и я их четыре года знаю, и я их вам привёл. Спрашивать надо с меня.

— Сэм, ты был в тех же восьми днях и в том же городе. Ты бы на его месте что ответил?

— Я бы ответил «не знаю», — сказал Сэм.

— Почему?

— Потому что я тридцать лет вожу чужой груз, — сказал он. — Нас с первого дня учат: про груз, про хозяина и про курс не говорить ни с кем, и не потому, что честные, а потому, что за это бьют. А Уилл — он с берега, он у меня шестой год, и он на палубе, а не в деле.

— Вот и ответ, — сказал я. — Его никто не учил. Я в том числе.

Он постоял и сказал, что всё равно считает это своим, и я не стал его переубеждать, потому что человек, который считает твою беду своей, — это не то, что надо исправлять.

Восемь монет я положил в книжку, между листами, и держу их там до сих пор.

Выгонять его я не стал, и не стал не из доброты. То, что он продал, продано; выгнать его — значит вернуть товар на рынок с человеком в комплекте. А руки у меня всё ещё тринадцать пар, и две из них ныряют восемнадцать раз.

Но я сделал одну вещь, о которой потом думал ещё долго.

Я его оставил и ни слова не сказал ему про то, что он почувствует завтра. Люди вокруг него работали, ели и разговаривали с ним, как разговаривали, и никто его не поминал, и при этом он три недели ходил, как ходит человек, у которого что-то болит. С этим ему надо было управиться самому, и я к этому не лез.

А первое чтение было в тот же вечер, на сто пятьдесят четвёртый день.

Ливси развернул лист, сел поближе к огню и стал читать, и читал он медленно, и по лицу его было видно, что он получает от этого больше удовольствия, чем от резьбы на столбе.

— Шпангоутов двадцать семь, стоят все. Длина пятьдесят четыре фута, ширина шестнадцать. Деталей было две тысячи восемьсот пятьдесят семь, сделано двести одиннадцать, осталось две тысячи шестьсот сорок шесть. Досок обшивки надо тысяча сто сорок восемь, есть девяносто одна. Дёгтя двадцать бочек, смолы сварено шесть с половиной, надо сорок одну. Мастер считает спуск в июне.

Сали, который сидел на столбе и слушал, повторил сверху:

— Сорок одну!

— Правильно, — сказал Ливси. — Хоть кто-то запомнил.

Он сложил лист и оглядел всех.

Вопросов в первый вечер было два, и оба меня удивили.

Эмброуз спросил, сколько съедят тринадцать человек до июня и записано ли это у меня где-нибудь.

Записано у меня этого не было нигде.

Мы сели с ним после чтения и считали полтора часа, и считал в основном он, а я записывал, и это было довольно унизительное распределение обязанностей. Выяснилось, что он держит в голове всё: сколько уходит муки в неделю, сколько солонины, сколько сухарей, сколько масла, в какой день кончается рыба и почему в феврале стали есть больше, чем в декабре. На бумаге у меня вышло, что еды нам хватит до середины мая.

До середины мая, а спуск я считаю в июне.

— Эмброуз. Ты это когда понял?

— В январе, — сказал Эмброуз.

— А почему не сказал?

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде, впервые за пять месяцев, было что-то кроме вежливости.

— Я вас спросил в январе, — сказал он. — У горна. Вы сказали: потом, Эмброуз. И ушли.

Я