Смола и бумага - Cinder

Глава 13

Паз и гвоздь

Первую доску мы ставили три дня.

Это шпунтовый пояс — тот, который ложится вдоль киля и садится в шпунт, вырубленную в киле канавку. Доска у него самая мерзкая во всём корабле, и стоит она первой, и так устроено везде и у всех: начинать приходится с худшего. На миделе она лежит почти плашмя, а к штевням разворачивается на ребро, и на этих пятнадцати футах её надо скрутить винтом, не сломав, и при этом она должна всей кромкой сесть в канавку шириной в палец.

Разметка доски делается не линейкой.

Я это знал из книжек словом «снять по рейке» и не понимал, что оно значит, пока не сделал. Доска на кривом борту — не прямоугольник: её кромка сама есть кривая, и какая именно, зависит от того места, где она ляжет. Берётся гибкая рейка, прижимается к шпангоутам по будущему шву, и от неё циркулем отмеряются расстояния до соседнего пояса — в каждом шпангоуте своё. Потом рейка снимается, кладётся на доску, и те же расстояния откладываются обратно. Точки соединяются по гибкой линейке. Выходит кривая, которую ни один человек не нарисовал бы от руки, и по этой кривой доска пилится.

Первую я разметил сам, за два часа, и вышло у меня хорошо.

А сломали мы её при гибке.

Гнут доску так: прогревают над огнём, поливая водой, пока дерево не станет слушаться, и тянут к шпангоутам зажимами и клиньями, начиная с середины.

— Сколько греть? — спросил я.

— Пока не запросит, — сказал Кларк.

— Это как?

— Вы её тяните, она вам скажет.

Я грел двадцать минут и решил, что довольно. Она пошла, пошла легко, я обрадовался.

— Помедленней, — сказал Кларк.

— Она идёт.

— Она идёт, — согласился Кларк. — Я и говорю: помедленней.

Я потянул ещё на полвитка, и она треснула вдоль, с резким неприятным звуком, и треснула там, где её скручивало.

— Вот теперь она сказала, — заметил Кларк.

Вторую мы грели сорок минут и тянули четыре часа с перехватами, и она села.

Третью садили на другое утро, по левому борту, и к вечеру третьего дня у меня было два шпунтовых пояса, две тысячи шестьсот сорок три неготовых детали и совершенно ясное понимание, что так я буду строить до следующего лета.

А потом пошло.

На четвёртый день мы поставили три доски. На шестой — пять. К концу второй недели у меня работали две артели по борту, по четыре человека, и в одном случае они поставили за день девять, после чего я велел им остановиться: проверять я успевал восемь.

Вот тут и случилось то, из-за чего эти дни стоит записать.

Кларк ушёл на четыре дня.

Ушёл он с Дрю и двумя людьми Сэма на восточный мыс — за теми двумя углами, которых не нашлось на старой вырубке и которые нужны были на транцевые кницы. Я его отпустил сам и отпустил с удовольствием: к тому дню у меня было шестнадцать поясов, и артели работали сами.

За эти четыре дня мы с Генри положили шесть досок.

Положили мы их вдвоём, не торопясь, с полной разметкой по рейке, с прогревом, с подгонкой. Я подгонял кромку к кромке, пока между ними не перестал проходить лист бумаги. Там, где подгонка не шла, я снимал скобелем по волосу и примерял снова, и на одну доску у меня уходило полдня, и к четвёртому вечеру я стоял и смотрел на свои шесть досок, и это было лучшее, что я сделал руками за всю свою жизнь.

Швов между ними не было видно. Проводишь ладонью — и не чувствуешь, где кончается одна и начинается другая.

Кларк вернулся на закате, сошёл со шлюпки, поднялся к корпусу и остановился.

Он смотрел на эти шесть досок долго. Молча. Обошёл, провёл по ним рукой, как я, присел, посмотрел снизу, выпрямился.

— Хорошо сделано, — сказал он.

— Спасибо.

— А конопатить вы их чем будете?

Я стоял и не понимал вопроса примерно четыре секунды, и это были хорошие четыре секунды, последние.

— Пенькой, — сказал я. — Пенькой и смолой. Как везде.

— Куда вы её забьёте?

Я открыл было рот, но не нашёл ответа.

— Мастер, покажите мне паз, — сказал Кларк. — Вот этот. Где он у вас?

— Его нет.

— Вот, — сказал Кларк. — Его нет.

Паз между досками обшивки не должен быть плотным. Плотным он должен быть снаружи и раскрываться внутрь: по наружной поверхности кромки сходятся вплотную, а глубже расходятся клином. В этот клин набивают пеньку — железной лопаточкой, которую бьют молотком, — и пенька входит и расклинивается, и тем крепче держит, чем сильнее её гонят. Сверху заливают смолой. Паз, подогнанный плотно на всю глубину, пеньку не берёт. Её некуда загнать. Она ляжет сверху тонкой прядью и вылезет на первой волне.

Я подогнал шесть досок так, что их нельзя было проконопатить.

— И что теперь? — спросил я.

— Фаску снимать, — сказал Кларк. — Изнутри, скобелем, по всей длине, на всех шести.

— Четыре дня.