Смола и бумага - Cinder

— Четыре дня, — согласился он. И добавил: — Мастер, вы столяр. Это не ругательство. Столяр делает, чтоб сошлось. А корабельщик делает паз нарочно хуже, чем умеет, и в это «хуже» потом бьют пеньку.

Переделывали мы четыре дня.

Доски я не снимал — я прошёл все шесть швов скобелем изнутри, снимая фаску, и прошёл их на коленях, в три приёма, и фаска должна быть ровной по всей длине, иначе пенька в одном месте войдёт, а в другом нет. Четыре дня я переделывал то, на что потратил четыре дня, и за эти восемь дней корабль не стал длиннее ни на дюйм.

А на второй день переделки я кое-что понял про себя, и понимание было не из приятных.

Я не ошибся от незнания. Про фаску в пазу я, если порыться, где-то читал — не помню где, но слово «конопатная фаска» мне было смутно знакомо, как бывает знакомо слово из чужого ремесла. Я ошибся от удовольствия. Мне нравилось подгонять. Мне нравилось, что лист бумаги не проходит. Я четыре дня делал не корабль, а предмет, которым можно любоваться, и любовался я, если честно, не доской, а собой.

Кларк за эти четыре дня не сказал мне про это ни слова и ни разу не напомнил.

И дальше начались шесть недель, которые я буду вспоминать как самое хорошее время в этом мире.

Я долго думал, почему, и к концу второй недели понял. Все решения были приняты. Длина, ширина, обводы, мачты, стыки, пояса — всё это я решил осенью и зимой, и за каждое заплатил, и ни одно из них больше не требовало от меня ничего. Осталось делать. Утром я знал, что я буду делать сегодня, вечером знал, что буду делать завтра, и ни в одном дне не было минуты, в которую надо было выбирать между двумя плохими вещами.

Я пять месяцев считал, что устал от работы. Я устал от решений.

Жили мы в это время плохо и счастливо.

Спали у корпуса. Ниша была в двухстах шагах и в сорока футах выше, и подниматься туда вечером не хотел никто. Стружки от обшивки набиралось за день по колено, и мы сгребали её в валки у подветренного борта, и люди ложились в неё, как ложатся в сено, и спали так, что я дважды пересчитывал лежащих, чтобы убедиться, что все живы. Пахло деревом, смолой и морем. К концу третьей недели даже Эмброуз перенёс котёл вниз и варил у корпуса, объяснив это тем, что иначе всё остынет, пока донесёт.

Руки у всех стали другие. У меня сошли мозоли, которые я натёр в июне, и на их месте выросли другие, в других местах, и ладонь посередине стала твёрдой, как подошва. Генри вырос ещё и перестал быть мальчишкой окончательно: у него поменялись плечи, и он стал ходить иначе — не быстрее, а ровнее.

Разметку по рейке он к апрелю делал лучше меня.

Я это заметил не сразу и проверил трижды, прежде чем поверить. Я размечаю считая: прикладываю рейку, снимаю расстояния, записываю, переношу, соединяю по линейке. Он размечает глядя. Он прикладывает рейку, щурится, ставит точки и соединяет, и его кривая ложится на место так же, как моя, а иногда лучше, и делает он это втрое быстрее. Я спросил его, как он выбирает, где ставить точку. Он не смог ответить.

На сто семидесятом дне я отдал ему разметку всего левого борта целиком.

А на сто восемьдесят шестом дне Генри задал мне вопрос, к которому я был не готов совершенно.

Мы сидели на стружке, после темноты, и он у меня перед этим полчаса спрашивал про палубную погибь, и спрашивал толково, и я уже решил, что разговор про погибь.

— Мастер. А что я потом буду?

— В каком смысле потом?

— Когда он пойдёт, — сказал Генри. — Эдриан сказал: твой долг закрыт в тот день, когда корабль пойдёт под парусом. Он пойдёт, и всё, и я больше никому ничего не должен.

— И?

— И я не знаю, что я тогда.

Я сидел и молчал, и молчал я неприлично долго.

— Ты плотник, — сказал я наконец. — У тебя профессия с сентября.

— Я подмастерье, — сказал Генри. — Это другое. Подмастерье — это при кому-то. Я при вас. А когда долг закрыт, я при вас уже не потому, что должен, а потому что… — Он не нашёл слова и бросил.

— Потому что хочешь.

— Ну да, — сказал он. — А этого мало.

— Мало для чего?

— Чтобы остаться, — сказал Генри. — Мастер, человек не может всю жизнь быть при. Кларк — он плотник, он сам. Сэм — он боцман. Ливси считает. Все они чьи-то, но они сначала свои. А я ничей и не свой.

Я ответил ему плохо.

Я сказал, что до июня ещё три месяца и что мы это обсудим, когда корабль будет на воде. Я слышал, как это звучит, и говорил всё равно, и говорил я это ровно потому, что не знал ответа и не хотел это признавать перед мальчишкой, который за полгода стал размечать борт лучше меня.

Он кивнул, сказал «ладно» и пошёл спать в стружку.

А я остался и просидел там до середины ночи, и это был мой третий бесполезный час на этом острове, и в отличие от первых двух он был не пустой, а поганый.

Третий плот Сэм привёл в середине марта, и привёл он его без меня: я в те недели не отрывался от обшивки и впервые за год отпустил «Малышку» туда и обратно, ни разу не спросив, как они вязали звенья.

Сорок семь брёвен. С ними на берег легло сто сороковое бревно из ста сорока, которые я посчитал в ноябре, и Ливси в тот вечер прочёл это отдельной строкой, и это был единственный раз за весь год, когда у меня что-то сошлось ровно и без четверти запаса.

Счёт Ливси в эти недели стал главным событием вечера.

Он читал после еды, у котла, и читал