Смола и бумага - Cinder

— Шестнадцатого апреля. Поставлено восемь. Поясов закрыто двенадцать из семнадцати на правом, одиннадцать на левом. Деталей осталось, — пауза, — две тысячи двести четыре.

Эта цифра за шесть недель упала на четыреста тридцать девять, и падала она каждый вечер, и это оказалось самое сильное средство, какое я в этом мире применял. Никаких речей. Человек слышит вечером число, которое стало меньше оттого, что он сегодня делал руками.

Своя цифра появилась и у меня, и появилась она сама.

На сто семьдесят восьмом дне, на одиннадцатом поясе правого борта, посреди работы, пришла строчка.

'Профессия «Конструктор» — уровень 4.

Открыт навык: «Прилегание». Вы видите, по какой части поверхности деталь действительно несёт нагрузку'.

Я сел на стружку и просидел, по моим прикидкам, минут десять.

Четвёртый уровень Система выдала мне не за решение, не за испытание и не за подземелье. Она выдала его за полторы тысячи часов однообразной работы: за разметку, за прогрев, за скобель, за сорок одну доску, которые я переразбил из-за своей карты швов, и, подозреваю, за те четыре дня, которые я потратил на исправление собственной красоты.

А «Прилегание» оказалось вещью практической и неприятной.

Обычно прилегание проверяют мелом: мажут шпангоут, прижимают доску, снимают и смотрят, где мел отпечатался. Это долго и это врёт: мел отпечатывается и там, где доска касается, и там, где она просто мазнула. Теперь я это вижу. Я прикладываю доску и вижу, по какой части своей кромки она на самом деле несёт, — и в первый же день выяснилось, что из восьми поставленных в тот день досок четыре несут меньше чем на две трети длины.

Мы их не перекладывали: две трети — это рабочая посадка, и так сделан почти весь флот этого мира. Я просто с того дня перестал радоваться раньше времени.

И ещё одно я тогда отметил и записал отдельно.

Система показывает мне, где не прилегает. Она никогда не говорит, что с этим делать. За девять месяцев она ни одного раза не ответила на вопрос «как» — только на вопрос «что». Разметку дала, вертикаль дала, прилегание дала, а фаску в конопатном пазу мне объяснил человек, который не знает слова «фаска» и говорит «нарочно хуже, чем умеешь».

«Оценку» корпуса я применил в тот же вечер и применил с удовольствием.

«Судно „Индевор“. Корпус: 34 %.Набор полный. Обшивка: 46 %. Палуба: не начата. Рангоут: не начат».

Я стоял над этой строчкой дольше, чем над четвёртым уровнем.

До этого дня Система называла его «судно класса „Бриг“». Не «барк» — я проверял в январе, после третьей мачты, и она упиралась и писала «бриг», и я тогда решил, что она считает по килю и больше ни по чему. А теперь она написала имя. То имя, которое я назвал в сентябре на песке, при Кларке, Ливси и попугае, и которое с тех пор было вырезано только на палке Ливси.

Еду мы решили, и решили дёшево.

После того разговора с Эмброузом я посадил двоих на рыбу — постоянно, не в свободное время, а вместо работы на корпусе. Это минус две пары рук из тринадцати — минус шестая часть всей моей стройки, — и я три дня не мог себя заставить это подписать.

— Двоих на рыбу, — сказал я Сэму. — Постоянно. Не после работы, а вместо.

— Кого?

— Решай сам, ты их знаешь.

— Тогда Уилла, — сказал Сэм.

Я посмотрел на него.

— Он в воде лучший, — сказал Сэм. — И ему сейчас полезно быть при деле, которое видно. Он принесёт — и все едят.

Подписал я это в тот же день. С апреля у нас каждый день была рыба, и к маю Эмброуз пересчитал запасы и сказал, что теперь хватит до июля.

Шутка у меня за эти шесть недель была одна и была она, как положено, неудачная.

Я сидел вечером на стружке, и рядом сидел Сэм, и я сказал ему, что у нас тут, в общем, хорошая жизнь: работаешь, ешь, спишь в опилках, никто не стреляет, и вообще я бы так и жил.

— Так и живите, — сказал Сэм.

— В каком смысле?

— Да ни в каком, — сказал он. — Я говорю: так и живите. Вам же нравится.

И вот тут я понял, что сказал не шутку, а правду, и что Сэм её именно так и услышал, и что он при этом ни разу не пошутил в ответ. Для него в этой фразе не было ничего смешного: человек тридцать лет живёт так, что работает, ест и спит там, где положили, и никто в него не стреляет, и это у него называется хорошим рейсом.

Семнадцатый пояс правого борта мы закрыли на двести четырнадцатом дне.

Левый закрыли через два дня, и в этот день я никого не стал собирать и ничего не стал говорить. Говорить было нечего: корпус был зашит.

Он стоял на клетках, носом к морю, чёрный от воды и светлый от нового дерева, пятьдесят четыре фута, и сквозь него больше не просвечивало небо. Это была уже не решётка. Это был корпус, у которого внутри темно.

Палубы не было. Мачт не было. Швы стояли открытые, с фаской, и в них был виден свет изнутри, и свету этому предстояло исчезнуть в июне, под пенькой и смолой, которой у меня к тому дню было сварено двадцать девять бочек из сорока одной.

А Гордон за эти шесть недель не сделал ничего.

Я это заметил в середине апреля и сначала обрадовался, а потом перестал. Шлюп не приходил ни к нам, ни к форту — Тобиас прислал через Эдриана, что с февраля ни одного паруса. Дёготь Михей покупал спокойно, по восемь-десять бочек, и ни в одном месте ему не сказали «продано». Братья на мысу