Смола и бумага - Cinder
Михей сказал мне про это на четвёртой ходке, и сказал он это недовольно.
— Тихо очень, — сказал он. — Мастер, в моём деле тихо — это не хорошо.
— Почему?
— Потому что оно уже случилось, а мы не знаем.
— Может, он просто бросил.
— Он не бросил, — сказал Михей. — Человек, который на год вперёд выкупил смолу у четырёх торговцев, деньги назад не берёт. Он их куда-то переложил.
Бумага пришла на двести шестнадцатом дне.
Привёз её человек Эдриана, на лодке, вместе с мукой и двумя мотками троса. Это был один лист, сложенный втрое, хорошей плотной бумаги, с печатью, и писарь, который его писал, имел отличный ровный почерк.
Я прочёл его два раза и не нашёл в нём ничего плохого.
Канцелярия порта, вежливо и в третьем лице, сообщала, что до её сведения доведено о строительстве на северном острове судна, и просила господина строителя в удобное для него время сообщить следующее: длину по палубе, наибольшую ширину, предполагаемую осадку, число мачт и тип парусного вооружения, предполагаемую грузоподъёмность в тоннах, имя владельца и имя, под которым судно предполагается внести в реестр.
Внизу стояла припись: ответ надлежит дать до первого июля.
— Генри. Прочти вслух.
Он прочёл, медленно и по складам, и у котла стало тихо.
— Чего они хотят? — спросил Кларк.
— Ничего, — сказал я. — Они спрашивают, как он будет называться.
Глава 14
Бумага
Ответ я писал два вечера и писал с удовольствием.
Это надо признать сразу, чтобы потом не выкручиваться. Мне понравилось письмо из канцелярии. Меня впервые в этом мире спросили о моей работе на том языке, на котором я умею отвечать: не «большой ли он» и не «скоро ли», а длину по палубе, наибольшую ширину, предполагаемую осадку и число мачт. За девять месяцев мне такого вопроса не задал никто.
Длина по палубе — пятьдесят четыре фута. Наибольшая ширина — шестнадцать. Осадка в полном грузу по расчёту — семь футов шесть дюймов. Мачт три, вооружение: фок и грот прямые, бизань гафельная.
А на грузоподъёмности я застрял и полез в книжку, и застрял я на ней надолго, потому что тонны, которыми меряют судно, оказались не весом груза, а счётной величиной, и считается она по правилу, которое мне в январе рассказал Сэм и которое я тогда записал от скуки: из длины вычитают три пятых ширины, умножают на ширину, умножают на половину ширины и делят на девяносто четыре.
Я посчитал всё это дважды, с бумагой и углём, и получил вот что. Пятьдесят четыре минус девять и шесть десятых — сорок четыре и четыре. Умножить на шестнадцать — семьсот десять. Умножить на восемь — пять тысяч шестьсот восемьдесят три. Поделить на девяносто четыре.
Шестьдесят тонн с небольшим.
Я проверил дважды и минут десять просто сидел и любовался этим правилом, прекрасным и совершенно бессмысленным. В нём нет осадки. В нём нет обводов. Корпус полный и корпус острый при одной длине и ширине дадут одно и то же число, хотя возьмут разный груз. Это не измерение корабля — это измерение прямоугольника, в который корабль вписан, и придумал его человек, которому надо было собирать пошлину, а не возить груз. Я потом два дня ходил и примерял это правило к своему корпусу с разных сторон, как примеряют чужую шляпу.
Имя владельца я написал: Кезайя.
А имя судна написал: «Индевор».
Письмо ушло на двести двадцатом дне, с человеком Эдриана, вместе с пустыми бочками и моей распиской Михею на шестую ходку. Я отдал его и поймал себя на хорошем настроении, и настроение это держалось весь день, и вечером я даже понял, откуда оно.
Мой корабль впервые был записан куда-то, кроме моей книжки и палки Ливси.
Конопатку мы начали на двести двадцать втором дне, и начали с правого борта, снизу.
Делается это так. Пеньку расщипывают и скатывают в пряди, прядь закладывают в паз и загоняют конопаткой — железной лопаточкой с тупым лезвием, — и бьют по ней молотком, и бьют с таким звуком, который слышно по всему острову. Первый слой идёт на палец, второй сверху, третий добивают туже. Потом паз заливают горячей смолой из ковша, и смола садится, и шва больше нет.
Звук этот я теперь узнаю из любого сна, и, подозреваю, буду узнавать до конца жизни: триста сорок два паза на двух бортах, в каждом от двенадцати до пятидесяти четырёх футов, и по каждому надо пройти трижды, и бьют по острову с рассвета до темноты четыре молотка разом.
За две недели мы закрыли низ правого борта и восемь поясов на левом, и к первому июня у меня стояло одиннадцать бочек смолы в запасе и двенадцать паз закрытых насовсем.
Ответ из канцелярии пришёл на двести тридцать восьмом дне.
Лист был той же бумаги и того же почерка, и начинался он благодарностью за полные и точные сведения. Дальше шло три пункта.
Первый: к рассмотрению о внесении в реестр надлежит приложить свидетельство строителя, выданное лицом, внесённым в список корабельных мастеров порта.
Второй: надлежит приложить документ о праве на корпус.
Третий: лицо, указанное владельцем, должно подтвердить своё право письменно и лично либо через поверенного.
И в конце, всё тем же ровным почерком: до представления означенных бумаг судно в реестр внесено быть не может и к выходу в море не допускается.
Я прочёл это трижды и не нашёл ни одной угрозы: три пункта, изложенные человеком, который за эти пункты не отвечает и ничего от меня не хочет, кроме того, чтобы они были исполнены по порядку.
Эдриан приехал на двести сорок втором дне, и приехал он сам, на одномачтовом боте, с двумя людьми, и это было первый раз, когда он приехал ко мне без Кезайи и без груза.
Он обошёл корпус, не говоря ни слова, и обходил