Код волхва. Книга 4 - Алексей Даньшин

А когда видаки нашлись, что якобы полоцкого князя видели недалеко от дома Панаса, то Константин аж вспотел от облегчения. Как бы кто в Новгороде ни стоял против Ярослава, но теперь для противостояния Брячиславу встанут все. Ей-богу, если бы этот дурень не пропал так удачно, Константину бы стоило его самому прикопать где-нибудь ради такого эффекта.

А потом прибыл гонец от Ярослава с известиями, которые всколыхнули народ похлеще, чем наводнение на Ильмене. Гибель Святополка и разгром войска его тестя, польского князя Болеслава, резко меняли расклад сил среди князей. Вот только в донесении том не было ничего сказано про потери в войске Ярослава. Насколько оно сейчас ослаблено и можно ли в случае прихода к Новгороду Брячислава ожидать подмоги от киевского князя?

А ещё в донесении из Киева ни слова не было сказано о роли древлянского князя Илии во всех этих делах. Политика — дело тонкое. И Ярослав был в этом уже не новичок.

…

Корней Заболотный вернулся в Киев с капища в отвратительном настроении. Последнее время ему приходилось всё чаще напоминать своим ученикам о дисциплине. Постоянно надо было кого-то одёргивать и осаживать. Уж больно рвались некоторые в усобице княжеской, как в мутной воде, покрупнее рыбку ухватить.

Старые рода, которые наружу выпячивали свою приверженность новой религии, во многом ещё втайне приносили жертвы на капищах, стараясь задобрить и старых богов. Явление чудотворной иконы от князя Илии качнуло было чашу религиозных весов в сторону христиан. Но ожидание разрешения конфликта между князьями сдерживало многих от полного отказа от верований своих предков. Если бы Илия погиб в борьбе со своим дядькой и его тестем, то это сильно бы укрепило позиции самого Корнея.

Потому и с богомильцами он через Капитона договорился, чтобы самому руки не марать и, в случае чего, было на кого ответ спихнуть.

Но Илия уцелел. И упырь богомильский его не взял, и Болеслав со Святополком оплошали. И он понятия не имел, что же там такое произошло. И это неведение его ещё больше бесило.

А потом в его спальне вдруг внезапно появился Горемысл. Ночью ворота были закрыты, страшные степные кобели гуляли по двору. Но старый волхв будто соткался из тени, даже не скрипнув входной дверью.

Корней открыл глаза, почувствовав присутствие чужого, и вздрогнул, увидев в темноте комнаты два горящих уголька.

— Горемысл?

— Я это, Корнеюшка, я, — устало проговорил гость. — Не ждал?

Хозяин спальни спустил ноги с сундука, на котором спал, и протянул руку к свечке, стоявшей у изголовья на низенькой скамье. Свеча вспыхнула сама и осветила спальню и стоявшего у двери старого волхва в грязном балахоне.

— Ждал, — кивнул Корней. — Давно ждал. Ты бы хоть весточку прислал! Я ведь уже всю голову сломал, что там произойти у вас могло. Как Святополк за кромку ушёл? Почему ты это допустил?

— Ты сперва накорми, напои, спать уложи, а потом уже и спрашивай. Али совсем обычаи забыл?

— Прости, Сварожич, это от волнения. — Заболотный низко поклонился, поняв, что гость не в настроении вести праздные беседы. — Я ведь пытался узнать сам, да все кумиры молчали, будто напуганные чем-то. Оттого и тревога во мне сильная поселилась. Сейчас на стол накроют и сядем трапезничать.

— Сбитень пусть принесут, — кивнул Горемысл. — Во рту пересохло.

— Как скажешь, — волхв поспешил разбудить холопов и дворовых девок. — Всё сейчас будет, — вернулся он в комнату буквально через пару минут.

А Горемысл уже спал на его сундуке. Как был, прямо в грязной одежде.

Корней покачал головой, но будить гостя не стал. Ответы на свои вопросы он теперь точно получит. Но внешний вид бывшего аватара самого верховного бога Сварога ему уже и так о многом поведал.

…

На шестой день после прибытия в Константинополь Адемаро уже начал верить, что всё обойдётся. Это было глупо, и он сам это понимал, но золото умеет быстро усыплять даже старые страхи. Особенно когда оно не просто звенит в сундуках, а течёт к тебе почти без остановки, словно вода в весеннем арыке. Волшебные камни, купленные у русского князя, расходились с такой скоростью, какой он не видел ни на шёлке, ни на пряностях, ни даже на редких девках с севера, которых обычно разбирали в богатые дома ещё до того, как они успевали толком привыкнуть к местному воздуху.

Началось всё с Евстафия Мелиссиона, одного из самых богатых работорговцев в приморских кварталах. Человек этот держал несколько складов у гавани, имел свои суда, своих людей в таможне и, что важнее всего, привычку покупать первым всё, что потом можно продать втридорога. Услышав, что у генуэзцев, вернувшихся от русов, есть какие-то камни, дающие свет без масла и поющие без музыкантов, он сперва только посмеялся. Но всё же пришёл сам, в сопровождении двух писцов и трёх охранников, словно боялся, что его попытаются надуть прямо в лавке.

Адемаро показал ему светильник и баюн-камень без особой спешки, с тем спокойным видом, который лучше любых клятв убеждает покупателя, что перед ним не шарлатан, а человек серьёзный. Сначала загорелся камень. Ярко, ровно, без копоти и запаха. Потом заиграла музыка. Не флейта, не кифара, не пение кастрата из хорошего дома, а что-то совсем иное, непривычное, будто сразу много голосов и неизвестных инструментов слились в одном невидимом хоре. Евстафий сперва вытянул шею, потом, забыв о достоинстве, подошёл ближе и даже потрогал стол, на котором лежал камень, словно звук мог идти из-под досок.

Он купил оба артефакта сразу. Не торговался почти вовсе, только для вида сбил цену на пару золотых, чтобы не потерять лицо перед своими людьми. И только потом генуэзец показал работорговцу ещё два камешка: горюч и хлад. Которые были куплены Евстафием тоже сходу, и уже без лишней торговли, просто за назначенную продавцом цену.

«Продешевил», — подумал тогда Адемаро.

Дальше всё произошло именно так, как он и рассчитывал. Уже к вечеру в гавани знали, что в лавке генуэзца продаются чудеса. И наутро у дверей стояла такая толпа, что пришлось выставлять охрану и впускать покупателей по одному. Кто-то хотел свет для большого дома, кто-то —