Смола и бумага - Cinder

Сэм помолчал.

— Тогда вам надо знать, как именно, — сказал он.

— У кого спросить?

— Не у кого, — сказал Сэм. — Их шесть лет назад забрали всех.

Третий пункт был самый короткий и самый мерзкий.

Владелец должен подтвердить право письменно и лично. Владельцем я указал Кезайю, и указал от простодушия: остров, лодка, лес и люди пришли от него, и мне в апреле казалось, что этим всё и сказано. А Кезайя в этом порту не тот человек, который приезжает в канцелярию и подписывает бумаги. Он там вообще не человек. У него нет имени в книгах этого города, и если он приедет и подпишет, подпись эта будет значить меньше, чем отсутствие подписи.

— Я могу написать себя, — сказал я.

— А вас в книгах нет совсем, — сказал Эдриан. — Вас привезли в трюме, Мастер. Вы в этом мире начинаетесь с того, что вас продали. По бумагам вы никто и ниоткуда, и человек, которого нет, не может владеть вещью в шестьдесят тонн.

Про шестьдесят тонн он сказал без всякого нажима, просто повторив то, что я сам написал в канцелярию четыре недели назад.

— А груз? — спросил я.

— Какой груз?

— Любой. Кезайя вложил в этот корабль остров, лодку, лес и восемь человек. Он вложил их не затем, чтобы я построил красивую вещь. Он вложил их затем, чтобы корабль возил.

— Груз вам никто не даст, — сказал Эдриан. — Ни один купец не положит товар на судно, которое по бумагам ничьё, и страховать его тоже никто не станет. Возить вы сможете только своё и только то, за что не спросят.

— То есть контрабанду.

— Я этого слова не говорил, — сказал Эдриан.

Я сидел на бревне у воды, смотрел на свой зашитый корпус в двадцати шагах и очень медленно понимал устройство всей прошедшей зимы, и понимание это приходило кусками, как приходит понимание чертежа, который ты полгода читал не с того угла.

Смола была не оружием. Смола была пробой. Он потратил на неё живые деньги, выкупил у четырёх торговцев годовой запас, разорил попутно человека с одним глазом и лодкой — и всё это затем, чтобы посмотреть, что я буду делать. Я сделал ровно то, что сделал бы на моём месте любой: нашёл обход, сварил своё в дырявом котле повара и пошёл дальше, очень довольный собой и своей сообразительностью. Я три месяца ходил с мыслью, что обыграл его на одном слове, и мысль эта грела меня по вечерам больше, чем смола.

А пока я варил дёготь в котле Эмброуза, он сидел в городе и собирал бумаги.

Бумагу нельзя обойти умением, и в этом вся разница между зимой и июнем. Я могу сварить смолу из дёгтя, вытесать кницу из развилки, растянуть корпус неравномерно, нарисовать карту швов на четыреста двенадцать отметок и найти в чужой голове правило, которого не знает её хозяин. Права я сварить не могу. Нет такого сырья, из которого оно делается руками, и нет такого вопроса «что ты видел», после которого человек объяснит мне, как стать записанным в книгу города, в которой меня нет.

Я потянулся к Системе в тот же вечер, и потянулся от отчаяния.

Я положил ладонь на этот лист — на копию с клеймом «Меры» и с именем Гордона внизу — и потянулся, как тянулся к кладке восточной стены.

Ничего.

Не «вы не являетесь адресатом», не отказ, не условие. Просто пустота, как будто я положил руку на камень. Я попробовал ещё раз, подержал дольше и получил то же самое, и к третьему разу понял, в чём дело, и объяснение мне не понравилось.

Бумага не несёт нагрузку.

Система отвечает про вещи, которые стоят, держат и ломаются. Она показала мне вертикаль стены, прилегание доски, состояние остова на дне. Лист бумаги для неё не существует вовсе — в нём нет ни веса, ни плеча, ни опоры.

А потом я, уже совсем назло, применил «Оценку» к корпусу.

'Судно «Индевор». Корпус: 58 %.

Набор полный. Обшивка полная. Конопатка: 31 %. Палуба: не начата. Рангоут: не начат'.

Пятьдесят восемь процентов. И ни одного слова про то, что судна этого не существует, что киль его принадлежит другому человеку, что в море ему выходить не разрешено и что строит его лицо, которого нет в книгах.

Я сидел с этой строчкой и думал вот что.

Система поставит мне выполненным основное задание в тот день, когда этот корабль пойдёт под парусом. Ей совершенно всё равно, под каким флагом он пойдёт и что будет с тринадцатью людьми на его палубе через неделю после. Она считает доски. Она никогда не считала людей, и за девять месяцев ни разу не спросила меня, как там те девять, которых мы похоронили у восточной стены.

Про людей мне объяснил Сэм, и объяснил он на другое утро, и я его об этом не спрашивал.

Он подошёл сам, с рубанком в руке, и остановился рядом, и начал без вступления.

— Мастер. Вы знаете, что делают с судном без бумаг?

— Не пускают в порт.

— Это самое доброе, — сказал Сэм. — В порт его не пустят, груз ему никто не даст, и это ещё можно жить. А в море с ним другое.

— Говори.

— Судно без бумаг ничьё, — сказал Сэм. — У него нет короны за спиной. Любой, кто его встретит, может его взять, и он ничего не нарушит, и его за это не то что не повесят — ему за это заплатят, по закону и с печатью. Он приведёт его в порт, подаст бумагу, посидит два месяца, и судно станет его. Это не разбой, Мастер. Это находка.

Я сидел и смотрел на воду.

— Я такое видел, — сказал Сэм. — В тридцать пятом, на Жемчужном. «Три