Смола и бумага - Cinder
— А люди?
Сэм положил рубанок на бревно.
— Вот про людей я и пришёл, — сказал он. — Людей на таком судне считают по тому, что при них найдут. Если на борту есть оружие — а на нашем будет оружие, нам иначе до Жемчужного не дойти, — то это уже не находка, это пиратство, и за это по этому берегу вешают, и вешают без разговоров. Я тридцать лет вожу чужой груз и видел такие суды два раза. Там не спрашивают, кто строил и зачем. Там спрашивают, где бумага, и считают, сколько вас.
— Тринадцать.
— Шестнадцать, — сказал Сэм. — С теми, кого я летом доберу. Мастер, я своим восьми ничего пока не говорил. Скажете вы.
Шутка у меня в тот день тоже была, и была она хуже всех моих шуток за весь год.
Я сказал Сэму, что по правилу канцелярии у меня выходит шестьдесят тонн, и что это, получается, шестьдесят тонн, за которые можно повесить шестнадцать человек — почти по четыре тонны на человека, — и что это, пожалуй, дёшево.
Сэм на меня посмотрел.
— Мастер, — сказал он. — Вы это вслух больше не говорите.
Я и не стал.
Читал я это всё вечером, у котла, на двести сорок третьем дне.
Я думал об этом полдня и один раз почти передумал. У меня было очень хорошее объяснение, почему не надо: люди шесть недель спали в стружке и были счастливы, конопатка шла, смола варилась, и выливать им это в кружку в тот момент, когда до воды оставался месяц, было просто жестоко.
А потом я вспомнил, что сам сказал в феврале, стоя на верхней площадке у столба Ливси. Теперь знают всё. И что я к этой фразе приложил корабль, и что держится она ровно до первого случая, когда её будет неудобно исполнить.
Так что я сел к огню и прочёл.
Прочёл я все три пункта из канцелярии. Прочёл копию с клеймом «Меры» и имя Гордона внизу. Пересказал всё, что сказал Эдриан про семь мастеров, про трёх занятых и про слепого на Жемчужном. И рассказал то, что утром рассказал мне Сэм: про «Три сестры», про находку, про оружие на борту и про то, как считают людей.
Говорил я минут двадцать, и за двадцать минут никто не сказал ни слова.
Потом Кларк встал, подошёл к корпусу, положил на него ладонь, постоял так и вернулся к огню, и сел, и ничего не сказал тоже.
Генри сидел рядом со мной и смотрел в костёр, и через минуту сказал — негромко, не мне, а просто в воздух:
— Ну хоть теперь понятно, кто я.
— Генри.
— А что? — Он не поднял головы. — Я вас в марте спрашивал, что я буду, когда долг закроется. Вы сказали: обсудим на воде. Вот я на воде и буду пират. Это уже кто-то.
Я хотел сказать, что это не смешно, и не сказал, потому что он не шутил.
Эмброуз налил всем и сел последним, как всегда.
А первым заговорил Ливси.
Он развернул свой лист — тот, с которого читает каждый вечер, — и достал уголёк, и посмотрел на меня через огонь.
— Мастер. А это в список писать?
— Пиши, — сказал я.
— А в какую графу?
— В «чего не хватает», — сказал я.
Глава 15
Цена
Дрю попросился домой на двести сорок шестом дне, через три дня после того, как я всё прочёл у костра.
Он подошёл утром, до работы, и подошёл как человек, который всю ночь подбирал слова и не подобрал ни одного, и поэтому сказал самое короткое из всех, какие у него были.
— Мастер. Я уйду.
— Хорошо, — сказал я.
Он от этого растерялся, и я его вполне понимаю: он готовился спорить и привёл с собой целый запас доводов, которым теперь некуда было деваться.
— Вы не спросите почему?
— Я знаю почему. Ты не подписывался висеть.
— Я не боюсь, — сказал Дрю. — Я бы и в драку пошёл, вы меня видели. Я в воде за концом нырял и на мысу три дня ночевал под дождём. А это другое, Мастер. В драке понятно, за что. А тут меня повесят за бумагу, которой у меня нет и которую мне никто и не даст.
Я сказал, что это точная формулировка и что я с ней не спорю.
Он постоял и спросил, как мы будем размечать подпорки без него, и я сказал, что он их пронумеровал и что нумерация осталась, и он от этого почему-то расстроился совсем.
Вторым пришёл Мэтт, из тех, кого я за восемь месяцев так и не научился различать по голосу, и ему я тоже сказал «хорошо».
Уговаривать я не стал ни того, ни другого, и уговаривать я их не стал не из гордости. Я это решил ещё в октябре, на пятом месяце моей тутошней жизни, когда Ноллан молчал три недели, и с тех пор ни разу не отступил. Человек, которого уговорили остаться, остаётся не весь, и работает он потом не руками, а обидой.
Одиннадцать человек. Это на двоих меньше, чем в октябре, и ровно столько, сколько по сэмовым нормам нужно, чтобы вести барк вахтами. Ни одного запасного.
Я в тот вечер сел и пересчитал всю оставшуюся работу на одиннадцать пар рук, и посчитал её честно, со всеми четвертями запаса, которые добавляю с ноября. Конопатка — ещё двадцать дней. Палуба — бимсы, карлингсы, настил, погибь, люки — сорок пять. Рангоут, стоячий такелаж, бегучий — тридцать. Балласт, дифферент, окраска, мелочь — пятнадцать. С