Смола и бумага - Cinder

двумя пильщиками в яме и двумя на рыбе выходило, что в июне я не спускаюсь никуда и что спуск у меня съезжает на август, и съезжает он не из-за Гордона, не из-за смолы и не из-за бумаг, а из-за того, что я три дня назад честно рассказал одиннадцати людям правду и двое из них после этого сложили вещи.

Я просидел с этой цифрой до темноты и ни одной минуты не пожалел о том, что рассказал. Это важно записать именно так: звучит благородно, а на деле никакого благородства тут нет — я просто очень хорошо помню, чем мне обошлось в октябре обратное.

Гордон пришёл на двести пятьдесят первом дне, в полдень, на том же шлюпе с низким ютом.

Парус увидел Эмброуз от котла и доложил мне спокойно, как докладывают о дожде. Я вытер руки, поднялся на верхний уступ и смотрел, как шлюп подходит, и ничего во мне не падало и не обрывалось. Михей ещё в апреле объяснил мне, что тихо бывает тогда, когда оно уже случилось. Оно случилось в ноябре, в городском архиве, и всё, что происходило после, было уже только объявлением результата.

Сошёл он один, в шлюпке с двумя гребцами, и был он в тех же ботинках, которые мочил тут в прошлый раз.

— Мастер.

— Гордон.

— Я к вам с бумагами, — сказал он. — Но сначала, если позволите, я посмотрю. Я восемь месяцев про это слушаю.

Смотрел он долго, и смотрел он при этом не так, как смотрят гости, а как смотрит человек, который пришёл принимать работу и знает, что именно он принимает.

Я шёл за ним и видел, что он читает корпус. Он остановился у транца и посмотрел вдоль борта, прищурившись, как смотрят на линию, и прошёл так от кормы до носа, не отрывая глаз от кромки. Потом присел и посмотрел на шпунтовый пояс снизу. Потом нашёл место на миделе, где у меня сходятся три стыка в соседних поясах, и провёл по ним пальцем — по всем трём, по очереди, — и это заняло у него секунды четыре, и за эти четыре секунды он понял карту швов, на которую я положил два вечера и четыреста двенадцать отметок.

Он не спрашивал ни одного из тех вопросов, которые задавали мне все восемь месяцев. Он не спросил, большой ли он, сколько человек его строило и скоро ли. Он прошёл вдоль обоих бортов, постоял под кормой, поднялся на клетки и прошёл по верхней кромке от носа до кормы, останавливаясь в тех самых четырёх местах, где у меня в апреле не сошлось прилегание и где я оставил рабочую посадку в две трети, и в каждом из четырёх он остановился ровно на столько, сколько нужно, чтобы понять, что там сделано и почему.

— Вы его удлинили, — сказал он.

— Удлинил.

— Насколько?

— С сорока до пятидесяти четырёх.

— А вставку куда дели?

— Не вставлял, — сказал я. — Растянул весь.

Он помолчал.

— Неравномерно?

— Неравномерно.

— Поэтому у вас старые шпангоуты встали без переделки, — сказал Гордон, и сказал это не вопросом, а как человек, который дочитал до конца страницы и перевернул её.

Я стоял рядом с ним и очень постыдно радовался, и радость эта была такой силы, что я её запомнил телом.

Это надо записать честно, потому что в этом вся правда про меня. Восемь месяцев я делал самую сложную вещь в своей жизни, и за восемь месяцев её не понял ни один человек целиком. Кларк понимал руками. Сэм понимал море. Ливси понимал числа. Генри понимал больше всех и всё равно не всё. А человек, который приехал меня дожимать, прошёл вдоль борта один раз и за три минуты прочитал всё: удлинение, способ удлинения, его последствие и причину.

Я восемь месяцев хотел, чтобы кто-нибудь увидел. Увидел он.

Потом он пошёл к воде мимо эллинга и опять прошёл прямо по левому полозу.

По той самой двухсотлетней вытертой ложбине в камне, по которой я в июне поведу вниз пятьдесят четыре фута и в которой шесть лет назад погиб чужой бриг. Он прошёл по ней, не опустив глаз, и камень под его ногами был просто камень.

Я это заметил второй раз в жизни и второй раз подумал, что это удача, а потом поймал себя и подумал иначе.

Он не видит стапель.

Он видит людей и их число, корабль и его размер, товар и его цену, бумагу и её силу. Всё, что сделано людьми, которых можно спросить, и всё, что записано в книгах, которые можно купить. А вещь, которую вырубили в камне за двести лет до его рождения и о которой нет никакой записи, в его картину мира не входит, и поэтому её там нет.

Это было единственное, что я в тот день приобрёл, и я это запомнил.

Говорили мы опять на верхней площадке, вдвоём, на блоках, и Сэм опять отошёл на тридцать шагов и опять остался там.

— Начну с того, что я знаю, — сказал Гордон.

Он знал всё, и перечислял он это тем же ровным голосом, каким Ливси читает свой лист у костра.

Он знал про дёготь. Он назвал мне число бочек — семьдесят одну — и назвал с точностью до одной, и сказал, что узнал в апреле.

— Почему не выкупили? — спросил я.

— Думал, — сказал Гордон. — Посчитал и не стал. К апрелю вы сварили двадцать бочек, и чтобы вас остановить, мне надо было покупать не дёготь, а дрова, а дрова, Мастер, растут. Я не покупаю то, что растёт.

Он знал про сто сорок брёвен и про шесть ходок плотами. Знал про кривое дерево и про старую вырубку. Знал, что я варю смолу в котле повара, и назвал котёл «дырявым», и я до сих пор не понимаю, откуда он взял эту подробность. Знал про вечернее чтение Ливси и сказал про него отдельно, с интересом.

— Вот это было умно, — сказал он. — Вы в феврале перестали быть единственным, кто