Лелея Хуа Чжи. Том 1 - Кун Лю

Хуа Чжи перевела взгляд на несколько дворов, расположившихся неподалеку: те любители все разнюхивать прятались от них не очень-то и умело.

– Если в твоем сердце помещаются только такие мелкие сплетни из женской части дома, как я могу надеяться, что ты вырастешь великим мужем, который сможет защитить нашу семью Хуа?

Сестрица и впрямь рассердилась! Хуа Болинь, который давно не видел сестру в гневе, даже испугался. Машинально он крепче ухватился за ее руку, боясь, что она оттолкнет его:

– Сестрица, я виноват! Я виноват! Не сердись, я больше так не буду! Сестрица, прости меня на этот раз.

– Прощу я тебя или нет – это не столь важно. – Хуа Чжи подняла руку и прижала ладонь к груди Хуа Болиня. – Важно то, есть ли здесь, – с этими словами она слегка на нее надавила, – место для великих замыслов. Няньцю.

– Слушаю, барышня.

– Пойди к управляющему Сюю, пусть он одолжит у кого-то или где-нибудь раздобудет лошадь. Отыщи нескольких человек, чтобы сопроводили Болиня в загородную усадьбу.

– Сестрица! – Хуа Болинь запаниковал. – Я правда осознал свою вину, не прогоняй меня! Сестрица, сестрица…

Хуа Чжи, разумеется, было жаль братца. Однако лицо ее оставалось невозмутимым.

– В усадьбе много мест, где можно объездить лошадь. Даю тебе три дня, чтобы выпустить наружу всю ту горечь, что накопилась в сердце. Через три дня я хочу увидеть пришедшего в себя Хуа Болиня.

На лице мальчишки все еще читался испуг.

– То есть, сестрица, ты меня не прогоняешь?

– Твой дом здесь. Пока я жива, никто не посмеет тебя прогнать. – Выражение лица Хуа Чжи смягчилось. Девушка поправила мальчишке воротник. – Не паникуй. Семья Хуа, конечно, уже не та, что прежде, но Небеса все равно не рухнут. А даже если и они падут, будут и те, кто повыше ростом окажется: они их удержат. Со всеми этими делами в доме я справлюсь сама. Мир мужчин – снаружи, при дворе. Когда ты сумеешь там прочно закрепиться, вот тогда ты по-настоящему поможешь мне.

– …Слушаюсь, я осознал свою вину.

– Ну, ступай.

Хуа Болинь не посмел ослушаться и, опустив голову, ушел.

– На земле изречения совершенномудрых слышны ли?

Инстинктивно подняв голову и затаив дыхание, он, только дойдя до лунных врат, осмелился обернуться. При виде худой спины удалявшейся от него сестры у мальчишки нос сильно защипало от подступивших слез.

В прошлый раз старшая сестра так наставляла его два года назад. Он не хотел учиться, притворился больным, отпросился у учителя и целый день гулял с другом из соседской семьи Линь. Вернувшись домой, парнишка тут же был схвачен людьми сестрицы и заперт в своей комнате. Пять дней он пролежал в постели, не двигаясь, ел только пустую кашу с пресными закусками. А еще каждый день ему насильно вливали в рот горький отвар из корневища коптиса[86]. Тогда он вдоволь «поболел» и с тех пор больше никогда не смел лгать.

Хуа Болинь вытер глаза. Сейчас в душе его поселилось горькое сожаление. Как он мог забыть, что старшая сестра даже своим служанкам не позволяла сплетничать, а он произнес при ней столь гадкие слова. Это он разочаровал свою сестру.

«Такого больше не повторится», – поклялся себе Хуа Болинь. Он решил, что вырастет таким, каким его хочет видеть сестрица, и больше никогда ее не разочарует.

Войдя во двор, Хуа Чжи на мгновение застыла на месте, затем сделала еще несколько шагов и перед матерью грациозно опустилась на колени в поклоне:

– Матушка, я вернулась.

Госпожа Чжу поспешно помогла ей подняться и оглядела ее всю с ног до головы:

– Похудела, и цвет лица ухудшился.

– За пределами дома, конечно, не так хорошо, как в родных пенатах.

Хуа Чжи слегка присела в поклоне перед двумя женщинами, стоявшими за спиной матери:

– Наложница Хэ, наложница Цинь.

Те не посмели принять ее низкий поклон и, позволив девушке сделать его лишь наполовину, поспешно подняли ее. Наложница Цинь, что была чуть ниже ростом, то и дело причитала:

– Похудела, похудела, – и, подтащив стоявшую за спиной дочь, выдвинула ее вперед для приветствия.

У Хуа Чжи не сложилось какого-то особого впечатления об этой младшей сводной сестренке. Сказать по правде, во всем доме, кроме Болиня и Боцзюня, старшего сына четвертого дядюшки, о других братьях и сестрах у нее оставались в голове лишь смутные представления. Видя, что та послушно расплывается в улыбке, она тоже улыбнулась в ответ.

У отца было всего две наложницы. Наложница Хэ была его первой наложницей из числа служанок, которая родила ему сына. Обычно она была немногословна, а после того, как ее сына сослали, и вовсе стала произносить за день лишь несколько фраз, и только.

Наложница Цинь была дальней племянницей бабушки. После того как мать родила Хуа Чжи, она долго не могла забеременеть, и бабушка устроила ее в дом как младшую жену из старшей ветви. Она оказалась женщиной плодовитой и оправдала себя: через год после вхождения в дом родила сына, а на второй год – дочь. Хуа Чжи тогда думала, что в их ветви, видно, отныне поднимется шумиха. Но девушка никак не ожидала, что отец нанесет в ответ прямой удар: он большую часть времени за последующие полгода вообще не ночевал в покоях наложницы Цинь, лишь только навещал своих детей. Вся ее спесь за тот период посбилась, а позже, когда мать родила Болиня, она и вовсе присмирела.

Это были не столь уж хитрые приемы, но они очень эффективно утихомирили готовую вот-вот уже разгореться распрю между женами. Хуа Чжи тогда впервые поняла, что ее отец – не просто человек, читающий лишь писания совершенномудрых и не ведающий ничего о делах посторонних. Да и правда: если мужчина сам тверд характером и праведен, откуда в женских покоях будет взяться тайным гнусным интригам?

Руку юной госпожи сжали мягкие, словно без костей, пальцы. Хуа Чжи услышала голос матери:

– Мы с Чжи-эр поболтаем, а вы ступайте по своим делам, не нужно здесь задерживаться.

– Слушаемся.

* * *

Мать и дочь вернулись в покои. Хуа Чжи собственноручно налила пиалу сладкого сока с сочными персиками и поставила перед матерью:

– Это продукт из нашего загородного поместья. Отведайте.

– Тот самый, что ты приготовила? – Госпожа Чжу сделала глоток, и ее взгляд тут же засиял. – Вкусно!

– Оно самое. Я немного привезла