Смола и бумага - Cinder

— Спасибо.

— Это не похвала, — сказал Гордон. — Это объяснение, почему я приехал сам.

И он перешёл к делу.

— Я пришёл отдать вам корабль, — сказал он.

Выложил он это по порядку, и порядок был такой.

Первое. Право на корпус. Он передаёт бумагу, купленную в ноябре у наследников Эймоса Карра, тому, кого я укажу владельцем, и передаёт безвозмездно, с оформлением в канцелярии и за свой счёт.

Второе. Свидетельство строителя. Один из семи — не слепой с Жемчужного, а зрячий, из города — приезжает, осматривает, подписывает. Расходы его.

Третье. Поручительство. Моё имя в книгах города отсутствует, и это не лечится ничем, кроме поручителя, у которого имя есть. Он поручается.

— Это регистр, — сказал он. — Это флаг, патент и право входить в порт. Это то, что делает вашу вещь судном, а не находкой. И ваших людей — командой, а не теми, кого считают на суде.

И четвёртое он выложил отдельно, не торопясь, как в прошлый раз.

Он достал из-за пазухи сложенный лист и положил его на блок, и лист я узнал мгновенно. Я писал его сам, у костра, углем, на обёрточной бумаге, в феврале.

Моя расписка Михею.

— Он её вам продал? — спросил я.

— Он её мне продал, — сказал Гордон. — И, Мастер, вы на него не сердитесь. Он торговец. Ему предложили за бумагу вчетверо больше, чем в ней написано, и предложили деньгами сразу. Он человек разорённый, у него шесть людей и лодка. Он поступил правильно, и он вам, я думаю, об этом скажет сам: он почему-то честный, а это в его занятии редкость, и я ему за это даже переплатил.

— Что вы с ней сделаете?

— Если мы договоримся — сожгу при вас, — сказал он. — Если не договоримся — предъявлю в срок. В ней стоит срок, Мастер. Вы сами его написали: первое сентября.

Я кивнул, потому что срок я помнил и помнил его отлично: я сам вывел эти три слова углем на обёрточной бумаге, сидя на корточках у огня, и очень гордился тогда тем, как ровно вышла подпись.

— А взамен? — спросил я.

И Гордон достал второй лист.

Этот был не обёрточный. Этот был хорошей плотной бумаги, писаный тем же ровным писарским почерком, что и письмо из канцелярии, и с полями, и с местом для двух подписей внизу.

— Мальчик, — сказал Гордон.

Я прочёл его целиком, от первой строки до места под подписи.

Это был договор ученичества. Семь лет. Сторона первая — корабельный мастер из списка порта, при верфи Гордона, город. Сторона вторая — ученик. Содержание, платье, обучение ремеслу в полном объёме, по истечении срока — свидетельство подмастерья и внесение в книги цеха, и дальше, через положенные годы, право держать собственную работу и подписывать свидетельства самому.

В строке, где должно стоять имя ученика, оно уже стояло.

Писарь вывел его аккуратно, с лёгким нажимом на первой букве. Генри.

— Вы меня просите отдать вам человека.

— Я вас не прошу его отдать, — сказал Гордон. — Я вас прошу не мешать мне его взять, а взять я его собираюсь честно, с его согласия и за семь лет его жизни, которые он всё равно проживёт.

— Зачем он вам?

— Вот это хороший вопрос, и я на него отвечу прямо, — сказал Гордон. — Мне не нужны ваши чертежи. Чертёж — это один корабль, и его можно скопировать, и через два года он устареет. Мне не нужны вы: вы не пойдёте, я это понял в ноябре за пять минут и больше на этом не настаиваю. А мальчику семнадцать лет, и он восемь месяцев стоит рядом с вами и смотрит, как вы делаете то, чего в этом мире никто не делает. Чертёж — это один корабль. Мальчик — это сорок лет.

Я сидел и смотрел на его бумагу с именем.

— Он беглый, — сказал я. — Он тюрьма, побег и человек у заднего двора. С такой биографией в цех не вносят.

— С такой биографией в цех не вносят, — согласился Гордон. — Поэтому в этом договоре в графе о происхождении ученика написано то, что написано, и написано это моей рукой, и в канцелярии это примут не глядя: это моя рука. Мастер, я вам в ноябре это уже предлагал, и вы тогда отказались заодно и за него. Я подумал и решил предложить ему отдельно.

Вот тут я и сделал то, что сделал бы любой на моём месте.

— Нет, — сказал я.

Гордон поднял руку — не резко, а вежливо, как поднимают руку, останавливая человека на ненужном слове.

— Не отвечайте мне, — сказал он. — Я приехал не к вам. Я приехал к нему и спросил у вас разрешения, как положено спрашивать у мастера, а разрешения вашего мне, честно говоря, не нужно: ему семнадцать лет и он никому не продан. Я оставлю бумагу. Срок на ней — первое августа. До первого августа он может приехать в город и подписать, и его не спросят, с чьего он согласия.

Он встал и отряхнул штаны тем же движением, что в ноябре.

— И вот что я вам скажу напоследок, — сказал он. — Вы сейчас думаете, что я у вас отнимаю. Посмотрите на это иначе. Я единственный человек на этом берегу, который может дать этому мальчику ремесло, имя в книге и сорок лет работы. Вы можете дать ему ваш корабль, на который его повесят вместе с вами. Решать будет он, и решать он будет, кого из нас двоих ему жальче.

Шлюп ушёл до темноты.

А я остался сидеть на блоке и считал до самой ночи, и считал я на этот раз не работу, а цену, и цена разложилась у меня на четыре столбика.

Генри. Семь лет содержания, платья и