Смола и бумага - Cinder

обучения, свидетельство подмастерья, имя в книге цеха и право однажды подписывать свидетельства самому — ровно то, чего я ему не могу дать ни сейчас, ни через год, ни через десять: у меня этого нет и не будет. Отказываясь, я отказываюсь не за себя. Я отказываюсь за него, и отказываюсь от единственной законной жизни, которая ему в этом мире предложена и которая, судя по бумаге, предложена честно.

Люди. Одиннадцать человек, которым я три дня назад объяснил, что их могут повесить за отсутствие бумаги. Гордон привёз эту бумагу и положил на блок. Я её не возьму, и завтра мне надо будет посмотреть в лицо одиннадцати людям, из которых двое уже ушли.

Кезайя. Он вложил в этот корабль остров, лодку, лес, железо и восемь человек, и вложил не затем, чтобы я построил красивую вещь, а затем, чтобы она возила. Судно без регистра не возит ничего, кроме того, за что не спрашивают. Я своим отказом перевожу его вложение из торгового в другое, и спросить его об этом я не могу: до него полтора месяца.

И расписка. Первое сентября, моей рукой, углем, на обёрточной бумаге. К первому сентября у меня не будет денег ни по этой бумаге, ни по какой другой, и человек, который её держит, знает это лучше меня — он её затем и купил.

Четыре столбика, и ни в одном из них я не стоял сам.

Людям я рассказал в тот же вечер, и рассказал всё про корабль: про право на корпус, про свидетельство, про поручительство, про расписку и про срок на ней. Это касалось всех одиннадцати, и это шло в чтение Ливси, и Ливси это записал.

А вторую бумагу я у костра не читал.

Я над этим думал полдня и решил так: февральское правило — про корабль, про числа, про запасы и про то, чего не хватает. Семь лет чужой жизни в этот список не входят. Это не наше общее дело, это его дело, и объявлять его при одиннадцати людях — значит решить за него тем способом, который хуже всякого запрета.

Генри я отдал бумагу на другое утро, один на один, на верхнем уступе.

Он читал её долго. Он читает по складам, но тут он читал не по складам: он читал медленно, как читают то, что уже понял с первой строки и перечитывает, чтобы не кончалось.

Потом он нашёл своё имя и остановился на нём.

— Это писарь писал, — сказал он.

— Писарь.

— Хорошо написал, — сказал Генри.

Он опустил лист и сел на камень, и сидел он, глядя не на корпус, а в море.

— Мастер. А вы бы на моём месте пошли?

Я мог сказать десять разных вещей, и все десять у меня были наготове: что это ловушка, что Гордон его купит и выбросит, когда вытянет, что цех его сожрёт как беглого, что семь лет без права уйти называются одним словом и слово это не «обучение». Половина из этого была бы правдой, а вся правда вместе была бы ложью — главного в ней не стояло, и главное он услышал бы всё равно: за восемь месяцев он научился слышать, когда я считаю, а когда уговариваю.

— Пошёл бы, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Я бы пошёл, — сказал я. — Генри, я считаю честно, и ты знаешь, что я считаю честно. Там ремесло, которому учат с первого дня и до конца. Там двенадцать человек, которые знают то, до чего я доходил с третьего раза и с поломанными досками. Там бумага, имя в книге и сорок лет. А тут у тебя я, который всё придумывает сам, и корабль без регистра, и за этот корабль вешают. Если ты меня спрашиваешь, как считать, — считать надо в его пользу, и я не буду тебе врать, что это не так.

Генри слушал и смотрел на меня, и лицо у него было довольно спокойное.

— А вы сами восемь месяцев считаете в его пользу и восемь месяцев делаете наоборот, — сказал он.

— Делаю.

— Почему?

— А потому, что я тут не считаю, — сказал я. — Тут у меня не цифры, тут у меня упрямство, и я его цифрами не прикрываю. Это моё, и за это платить мне. А тебе платить за моё упрямство не надо.

Он помолчал минуты две.

— Мастер, я не пойду, — сказал он.

— Подумай до августа.

— Я подумал, — сказал Генри. — И думал я не про вас, вы не обольщайтесь. — Он сказал это без улыбки. — Я думал про Михея.

Я ждал.

— Мне один раз в жизни уже сказали: чем отдашь. И я сказал: чем скажешь. Вот такими словами, Мастер, своим голосом. И я потом полгода просыпался каждое утро и думал, что сегодня он скажет чем. — Он повертел в руках лист. — А тут семь лет, содержание, платье и обучение. И внизу место для моей подписи. И в тот день, когда я её поставлю, он сможет мне сказать чем. Не сразу. Через год, через три. И я опять буду просыпаться.

— Генри, это не то же самое.

— Это ровно то же самое, — сказал он. — Только писарь аккуратнее.

Я сидел и не находил, что возразить, и возразить тут было нечего. Я до сих пор думаю, что он в тот день понял про эту бумагу больше, чем понял я, и понял он это не умом, а тем местом, которым человек помнит, как он однажды сказал «чем скажешь» и полгода за это расплачивался каждым утром.

— А что ты тогда будешь? — спросил я. — Ты меня в марте спросил, и я тебе не ответил. Я и сейчас не отвечу.

— Да я уже понял, что не ответите, — сказал Генри. — Я, Мастер, буду тем, чем выйдет. Это плохой ответ. Но он мой.

Он поднялся, и я думал, что он эту бумагу сейчас порвёт или отдаст мне, и ждал этого, и даже протянул руку.

Он её не отдал и не порвал, и рука