Смола и бумага - Cinder

Я велел складывать по порядку из суеверия. Я сказал людям, что это на случай, если придётся закрывать обратно, и это было правдой, но правдой второго сорта: на самом деле мне просто не хотелось портить чужую работу, даже эту.

Из проёма потянуло холодом и водой.

Внутрь я пошёл первым, с фонарём, и пошли со мной Кларк и Генри, и больше я никого не взял. Сэм на это сделал лицо, и я ему сказал, что если мы трое не вернёмся через час, то пусть не лезет, а сначала считает. Он сказал, что знает.

За проёмом был коридор в три шага, а потом он кончился, и мы вышли в мастерскую.

Я вот тут должен быть очень точным, и мне это сложно.

Это был зал, вырубленный в скале: шагов двенадцать в длину, восемь в ширину, с ровным потолком в полтора человеческих роста и с ровным полом. По левой стене вдоль всей длины шёл каменный верстак — не стол, а именно верстак, вырубленный из той же скалы, с выбранной столешницей и с вырубленными в ней гнёздами под упоры. По правой стене в камне были выдолблены ниши, и в нишах стояли и лежали вещи. В дальнем конце зал сужался и уходил дальше, в темноту, и там, в темноте, стояла вода.

Пол был залит водой на две ладони. У дальней стены — по колено.

А на верстаке лежал инструмент.

Он лежал не кучей и не в ящике. Он лежал так, как кладут инструмент, когда отходят на минуту: тесло на столешнице, рядом с ним незаконченный мольд из тонкой дощечки, обведённый углем и стёсанный с одной стороны. Два долота в гнёздах упора, рукоятями к работнику. Деревянный молоток. Отвес, свёрнутый в кольцо, на колышке у стены. Глиняная кружка.

Кружка стояла справа от тесла, на расстоянии протянутой руки.

— Мастер, — сказал Генри. — А это что?

— Это мастерская.

— Я понял, что мастерская. Я спрашиваю, почему тут кружка.

— Вот и я спрашиваю.

Кларк подошёл к верстаку и остановился в двух шагах, и за весь час внутри он не прикоснулся ни к чему.

— Мастер, — сказал он тихо. — Они не уходили.

— Не уходили.

— Когда уходят, инструмент снимают. Инструмент дорогой. — Он посветил на долота. — Это хороший инструмент, Мастер. Я такого не держал в руках ни разу. Его бы любой унёс.

Лекала висели на деревянных колышках по дальней правой стене, и колышки эти были вбиты в выдолбленные гнёзда ровным рядом, и лекал на них висело двадцать с чем-то, и они были связаны группами по верёвке, и верёвка сгнила на двух связках, и эти две лежали на полу в воде.

Я поднял одно. Оно было из тонкой дощечки, с подписью углем, и подпись сохранилась: птичьи лапки, по одной, по две и по три.

— Это как на блоке, — сказал Генри. — На том, который в форте.

— Как на блоке.

— Мастер, а вы за год так и не научились это читать?

— Не научился.

— А кто научился?

— Никто, — сказал я. — Тех, кто умел, забрали шесть лет назад.

Та же письменность, что в галерее, и я её не умею читать по-прежнему.

А кривая на этом лекале была мне знакома до боли. Это была кница. Такая же, как двадцать три моих, которые я нарезал в январе из горелых досок и носил по старой вырубке, прикладывая к развилкам.

— Генри, — сказал я. — Принеси мои лекала. Все.

Он сбегал наверх и принёс обе связки, и мы разложили их на верстаке рядом с чужими, и сравнивали мы их минут сорок, и Кларк держал фонарь.

Из моих двадцати трёх четырнадцать совпали.

Не «похожи». Легли кромка в кромку, с расхождением в волос, которое я списываю на то, что их дощечки лежали шесть лет в воде. Четырнадцать углов из двадцати трёх, которые я выводил сам, на плазе, по своему чертежу, в январе, при свете костра, — те же самые, что вытесал тут неизвестный человек с клеймом в виде циркуля.

Кларк сел на пол, прямо в воду.

— Это как? — спросил он.

— Это так, что кница — она кница, — сказал я. — Угол под бимсом в корпусе шестнадцати футов шириной один и тот же, кто бы его ни считал. Я к нему пришёл от чертежа, а он от руки, и мы пришли в одно место.

— А остальные девять?

— А остальные девять — мои, — сказал я и услышал, как это звучит, и не стал поправлять.

Салазки стояли у правой стены, за нишами, и я их сначала принял за штабель.

Это были салазки. Готовые. Две продольные полосы, собранные из брусьев, сшитые поперечинами, с выбранными ложами под киль и с подушками, и стояли они на боку, прислонённые к стене, и на полу вокруг них лежала стружка. Шестилетняя стружка в воде превратилась в тёмную кашу, но её было видно, и её было много.

Я промерил ложе под киль верёвкой.

Сорок два фута. Я стоял с верёвкой в руках и складывал, и складывалось у меня, как всегда, медленно и неохотно.

Шесть лет назад на этом острове строили бриг в сорок два фута. Его построили. Его довели до спуска. Для спуска собрали салазки — вот эти, в двадцати шагах от воды, — и собрали их тут, в мастерской, потому что тут ровный пол и сухо.

А потом он погиб при спуске. Это написано в бумаге, которую Гордон купил у наследников Эймоса Карра в ноябре, и бумага эта лежит сейчас у меня в книжке, копией.

Салазки стоят неиспользованные. На них нет ни царапины от камня, ни следа сала, ни одной потёртости. Их не выносили на полоз. Их собрали, прислонили к стене и больше не трогали.

— Кларк. Можно спустить корабль без салазок?

— Можно, — сказал Кларк. — Один раз.

— А как?

— Да никак,