Смола и бумага - Cinder

Я вышел из мастерской на свет и стоял на верхней площадке минут пять, и за эти пять минут у меня в голове составилась картинка, которую я потом записал и которую с тех пор ношу.

В один день, шесть лет назад, эти люди положили инструмент на верстак и отошли.

Не собрали, не унесли, не спрятали — положили и отошли, оставив кружку на расстоянии руки. В тот же день их готовый корабль пошёл в воду не на салазках, которые стояли собранные в двадцати шагах, а как попало — и утонул в бухте. В том же году, осенью, из паза под нашим фортом в двух сутках отсюда исчезла каменная задвижка, и форт стал пить солёную воду. И кто-то заложил этот проём насухо, камень к камню, подобрав по месту и заклинив сам в себя, и вынул задвижки из пазов тут, чтобы вода пошла внутрь.

Он не грабил. Он тут ничего не взял — инструмент, который любой унёс бы, лежит на месте.

Он закрывал. Задвижки я понял на другой день, и понял их Ливси.

Он пришёл в мастерскую со своей отдельной палкой — той, на которой он с октября вёл двадцать непонятных заготовок, — и пошёл вдоль стен, и шёл он медленно, и у третьей ниши остановился и позвал меня.

— Мастер. Паз.

В стене, у самого пола, был вырублен канал — ровный, в две ладони, уходящий под стену, — и перед ним в камне стоял паз. Прямоугольный, с выбранными канавками по трём сторонам.

Я достал верёвку и промерил, и промерять мне было с чем: я этот размер знал наизусть с сентября.

— Ливси. Сколько у тебя на палке?

— Девятнадцать, — сказал Ливси. — Было двадцать. Одну вы в сентябре забрали в форт.

Пазов мы нашли в тот день одиннадцать. Ещё четыре — в дальней части, в воде, нащупали ногами. И ещё четыре были дальше, за сужением, там, куда мы не пошли.

Девятнадцать.

Вода на этом острове идёт из трещины на втором ярусе и уходит вниз по склону, и я девять месяцев пил её и ни разу не спросил, куда она уходит дальше. Она уходит в скалу. «Мера» вырубила тут залы и провела через них воду каналами, и в каждом канале поставила каменную задвижку, и девятнадцать задвижек держали эти залы сухими.

Шесть лет назад их вынули все девятнадцать и аккуратно сложили в нише на верхнем ярусе, у стены, рядом с замковыми камнями и угловыми.

Я девять месяцев ходил мимо них. Я на двух из них сидел. Я у Ливси спрашивал, сколько их, и он мне отвечал «двадцать», и я записывал «двадцать штук» и шёл работать.

Шутка у меня в тот день была, и была она глупая.

Я сказал Ливси, что вот теперь я точно знаю, зачем нам была нужна его отдельная палка, и что он у меня, выходит, девять месяцев вёл учёт ключей.

— Каких ключей? — спросил Ливси.

— От этого места.

Он посмотрел на меня, потом на палку, потом в сторону проёма, и лицо у него стало совершенно серьёзное.

— Мастер, я их тогда записал и успокоился, — сказал он. — Я записал число и перестал думать. Вы меня не хвалите. Я их девять месяцев держал в счёте как камни.

Сэм на верхний ярус пришёл сам, посмотрел на девятнадцать плит у стены и спросил то, что должен был спросить боцман.

— Сколько в ней?

— Фунтов полтораста.

— А их девятнадцать.

— Девятнадцать.

— Мастер, у вас одиннадцать человек и спуск через месяц, — сказал Сэм. — Это три дня работы, и это три дня не на корабле.

— Я знаю.

— Я не возражаю, — сказал Сэм. — Я считаю вслух, чтоб вы потом не удивлялись.

Носили мы их три дня.

Девятнадцать плит, каждая размером с крышку сундука и весом, по моей оценке, фунтов в полтораста, с верхнего яруса каменоломни вниз, на террасу, и дальше в проём. Волокушами, по двое, с перехватами, и спускали по склону на верёвке через блок. Работа была ровно того рода, который я за год полюбил больше всякого другого: тяжёлая, понятная, с видимым концом.

Ставили по порядку, снизу вверх по течению, и каждую я сажал сам.

Вот тут мне впервые по-настоящему пригодилось «Прилегание».

Паз шестилетней давности забит ракушкой, песком и дрянью, и плита в него садится с виду плотно, а на деле стоит на трёх точках и течёт по всей кромке. Раньше я бы проверял водой: поставил, подождал, посмотрел, течёт ли. Теперь я прикладывал плиту, видел, какой частью кромки она села, вынимал, чистил зубилом ровно то место, которое не несёт, и ставил снова. Четыре плиты легли с первого раза. Остальные пятнадцать — со второго или третьего.

Когда встала последняя, мы сели на верстак и стали ждать.

Ждали мы долго и ничего не происходило, и Генри через полчаса спросил, правильно ли мы всё сделали, и я сказал, что не знаю, и это была чистая правда.

А потом Кларк опустил руку в воду у дальней стены, подержал и сказал:

— Ушла на палец.

Михей пришёл на двести семьдесят первом дне, с последними девятью бочками дёгтя, и привёз мне семьдесят первую.

Он сошёл на камень, оглядел корпус — зашитый, просмолённый, с открытой палубой, — свистнул и сказал, что в прошлый раз это были рёбра, а теперь это корабль. Потом он сел у котла и начал сам, без вопроса.

— Я продал вашу бумагу, — сказал он.

— Я знаю. Он мне её показал.

— Мне дали вчетверо, — сказал Михей. — Деньгами, сразу, в руки. Мастер, я три месяца не возил ничего, кроме вашего дёгтя, и за дёготь вы мне платили той же бумагой. Мне надо было кормить шестерых.