Смола и бумага - Cinder
— Михей, я тебя ни в чём не обвиняю.
— Я знаю, — сказал он. — Я не прощения пришёл просить. Я пришёл сказать сам, раньше, чем вам скажет кто-то ещё. Я так делаю всегда. Это дороже стоит.
Он помолчал и добавил, глядя в кружку:
— И вот что. Срок у вас первое сентября. Он его не продаст и не уступит, и просить его не надо: он эту бумагу купил не за деньги. Он её купил за ту минуту, когда вам придётся к нему прийти.
Письмо Кезайе я отправил в тот же вечер.
Писал я его на предпоследнем листе обёрточной бумаги и писал полчаса, а вышло из этого шесть строк. Я написал, что корпус зашит и проконопачен, что палуба в работе, что спуск я считаю в августе. Написал, что в реестр нас не внесут, что права на корпус у Гордона, что расписка моя у него же и срок по ней первое сентября. И в последней строке написал то, ради чего всё письмо и писалось: мне нужно, чтобы он приехал до спуска, и нужно поговорить про флаг.
Слово «флаг» я написал последним и смотрел на него довольно долго.
Я тогда ещё не знал, что именно он мне предложит. Я знал только одно: человек, у которого нет имени в книгах этого города, на этом берегу всё-таки есть, и он один, и у него есть корабль, команда и то, подо что ходят его люди.
Отдал я письмо человеку Эдриана и спросил, сколько идти.
— До него — полтора месяца, — сказал тот. — Если он там, где я думаю. А если нет — я не знаю, Мастер.
Вода в мастерской ушла за четыре дня.
Она сошла не до конца: в дальнем конце, за сужением, осталось по щиколотку, и пол там был неровный. Но зал стоял сухой, верстак стоял сухой, и проход в глубину, где шесть лет была вода, открылся весь, и оттуда тянуло холодным и очень старым воздухом.
Мы стояли втроём у сужения с фонарями, и Кларк поднял свой выше.
— Там дальше ещё зал, — сказал он.
— Большой?
Он прошёл два шага вперёд, в проход, и поднял фонарь над головой, и постоял так, и я видел только его спину и свет вокруг неё.
— Мастер, — сказал Кларк, не оборачиваясь. — Идите сюда.
Глава 17
Чужой чертеж
Второй зал был длинный.
Он шёл в глубину скалы, вдоль террасы, и шёл он шагов на сорок, и это было первое, что я про него понял, ещё не видя конца: фонарь не доставал до дальней стены, а эхо от наших шагов возвращалось с задержкой, какой не бывает в комнате.
Пол был ровный — не «неплохой» и не «почти», а ровный так, как бывает ровен хороший плаз: я прошёл его весь, ставя ногу с пятки, и не нашёл ни одного места, где нога качнулась бы. По полу шла сетка: выбитые линии через два фута, вдоль и поперёк, глубиной в ноготь, от самой стены у входа и дальше в темноту, в которую фонарь не добивал.
На полу лежала полуширота, и узнал я её с третьего шага, по форме — длинная плавная кривая, отходящая от прямой линии посередине, с двадцатью с чем-то поперечными отметками. Я такую сам рисовал в октябре мелом на верхней террасе и подновлял потом полгода, и моя была из мела, и её затаптывали, и Генри её каждые два дня обводил заново. Эта была выбита в камне.
А потом Кларк поднял фонарь к левой стене, и мы встали.
Стена была гладкая. Её стесали и вывели — на двадцать с лишним шагов в длину и в полтора роста в высоту, — и на этой гладкой стене был выбит корпус.
Поперечные сечения. Все, одно на другом, от штевня до штевня, в натуральную величину. Двадцать три кривые, вложенные друг в друга, как вкладываются половинки ореха, от узкой в носу до самой широкой на миделе и обратно к узкой в корме. Поверх них — ватерлинии, горизонтальными прямыми. По ним — диагонали. В левом углу, отдельно — сетка из квадратов и в ней столбцы.
Линии были глубиной в палец, и вот это и есть главное, что я о том вечере хочу сказать, и записал я это в ту же ночь, пока руки не перестали дрожать.
Плаз рисуют мелом. Плаз — рабочая вещь: его чертят, по нему работают, его затаптывают, и когда корабль готов, плаз просто стирают, и никто об этом не жалеет, потому что он уже перешёл в дерево. Я свой вытер тряпкой в ноябре и помню, как это было.
А этот вырубили зубилом по камню на палец.
Так не работают — так оставляют, и оставляют тогда, когда человек не рассчитывает, что успеет сам.
Кларк обошёл стену от конца до конца, светя себе под руку, и остановился у миделя, и провёл по кривой пальцем, как проводят по лицу на портрете.
— Мастер.
— Что?
— Это не от руки, — сказал он.
— Я вижу.
— Нет, вы послушайте. — Он был серьёзен так, как редко бывал. — Я видел чертежи. У нас в Фалмуте мастер чертил на полу, и я ему подавал, и я эти линии знаю. Там видно руку. Там где-то толще, где-то тоньше, где-то подправлено. А тут она идёт одинаково. Вся. От начала до конца, и в каждой из двадцати трёх.
Он помолчал.
— Её посчитали, — сказал Кларк. — Я не знаю, как считают кривую, но её посчитали.
Мерили мы три дня, и мерили вдвоём с Генри, а на третий день к нам спустился Ливси и сел с палкой в углу, где начиналась сетка, и вёл свой счёт оттуда.
— Мастер. Я тут мерить не буду.
— А что будешь?
— Считать, сколько их, — сказал Ливси. — Чёрточек. Вы потом спросите, а я уже буду знать.
Делали мы это