Первый секретарь - Григорий Ясинский

— Поговорю с ним. За проверку он тебе ещё по телефону ответил, остальное тоже объяснит, — уверен теперь я.

— И врачу покажись. Не тяни, я серьёзно, — настаивает Леонид Ильич напоследок.

Я молча кивнул головой и забрался на заднее сидение «Чайки», дверь мне открыл и придержал знакомый охранник.

Пока охранники госдачи открывали ворота, я проверил удостоверение во внутреннем кармане пиджака. Под фотографией значилось моё новое имя, ниже — должность председателя КГБ. Облегчения, на которое я почему-то изрядно рассчитывал, данное знание все же не принесло.

Сзади за нами выворачивает из-за забора вторая машина охраны, от личного присутствия охранника на переднем сидении я отказываться не стал. Хотя очень хотелось остаться пока совсем одному, только с водителем за рулем. Только, если положено охраннику Комитета занимать переднее место по инструкции, то нет никакого смысла ее нарушать.

— Домой, Владимир Ефимович? — спросил водитель.

Я уже собирался сказать «да». Возвращаться было нужно, в этой жизни тоже существовала семья, каждый вечер она ждала вполне определённого человека. Но я не знал даже еще того, где у него находится дом. Начать распутывать свое незнание прямо перед подъездом, на глазах у жены и охраны, показалось мне плохой идеей.

— В Комитет сначала, — там я собираюсь, не спеша, узнать все нужные адреса и провести первые решительные переговоры.

За воротами поселка мальчишка на велосипеде съехал в траву, пропуская машину, и проводил нас взглядом. На багажнике болталось пустое ведёрко, к раме привязана удочка.

На основной трассе нас быстро подхватила машина ГАИ и повела с мигалками на высокой скорости к столице. От Завидово до Москвы не близко, сто двадцать километров, поэтому просто ехать в общей колонне откровенно жалко времени.

«Мне сегодня нужно очень много чего успеть сделать», — теперь уверен я.

Здесь еще была середина лета. Там Маша сегодня пошла в школу, в той белой блузке, которую мы выбирали вместе и из-за которой она поссорилась с матерью. Я помог ей отстоять кружевной воротник. Дочь сказала, что меня нельзя пускать в магазин с ребёнком, потому что я покупаю всё, на что покажут.

Я закрыл глаза. Через несколько секунд пришлось открыть, ведь там дома сегодня наверняка звонили совсем по другому, уже печальному поводу.

Но здесь Брежнев собирался звонить Подгорному. Вечером меня ждал на встречу Шелепин. Пока я разбирался бы с произошедшим чудом, они продолжали бы делать то, что считали со мной уже полностью согласованным.

«Хорошо, что есть час-полтора, когда никто не будет беспокоить. Можно все обдумать, для чего еще не было ни минуты свободного времени», — теперь я задумался о возможных вариантах.

Можно было попроситься к Хрущёву и рассказать о заговоре. Мне не пришлось бы доказывать своё знание будущего, вполне хватило бы того, что я услышал сегодня и вспомнил о прежних разговорах.

В памяти Семичастного он был часто сердитым, постоянно шумным и слишком щедрым на доверие. Однажды выслушал молодого комсомольского секретаря, запомнил, выдвинул, потом снова выдвинул. Я ощутил неловкость, похожую на стыд перед старшим, которому за доброту отплатили обманом. Для Семичастного она, видимо, была не новым и уже привычным ощущением.

Сохрани я Хрущёву власть и убери Брежнева, тогда все, кого теперь собирал Брежнев в одну команду, стали бы моими врагами. Мне осталось бы надеяться на личное доверие Первого Секретаря, но только до первой серьёзной ошибки.

Все остальные члены ЦК и Президиума, затаившие на меня сильную обиду, особенно после перенесенного прямо настоящего ужаса, когда заговор окажется раскрыт, постоянно бы вливали в уши слишком доверчивому Первому секретарю сплошной негатив на председателя Комитета. И я бы долго не протянул на своей должности, и его бы все равно свергли, потому что всех заговорщиков он не может отставить и снять.

— Уже не может, — согласился я с собой.

«Теперь даже не факт, что ему сейчас удастся задвинуть Брежнева, потому что так просто голосование в ЦК КПСС не пройдет. Если заговорщики начнут открыто выступать, их поддержит явное большинство функционеров партии. Хрущеву придется очень постараться, чтобы добиться своего. Примерно, как с „антипартийной группой“ в пятьдесят седьмом году», — так я сейчас вижу возможность Хрущеву удержаться у власти еще раз.

Можно было бы и так поступить на самом деле, ведь на июльском пленуме ЦК КПСС, только что прошедшем, Хрущев сам как-то излишне игриво намекал Президиуму, что собирается разогнать половину его членов. Есть даже две версии, которые я сам когда-то читал, кого он собирался пригласить в Президиум, в одной из них есть Семичастный и Шелепин, по версии воспоминаний Микояна. Во второй оказывается только Шелепин, по версии зятя Хрущева, того самого редактора «Известий» Аджубея.

«Потеряют власть другие члены Президиума, те же Брежнев и Подгорный, возможно Суслов и даже Косыгин. Тогда уже наше поколение окажется гораздо ближе к власти, Александр так точно», — рассуждаю я.

Только ведь и Хрущев не знал ничего, что известно сейчас мне, пытаясь довольно искренне, но чересчур неуклюже и бестолково отправить всю огромную страну в коммунизм. Даже сроки уже обозначил, еще пятнадцать лет и коммунизм обязательно наступит.

«От каждого — по способностям, каждому — по потребностям. Звучит сейчас уже довольно смешно при всех имеющихся в стране проблемах, особенно после Новочеркасска. Но в космос все-таки отправил человека первым, — напомнил я себе. — Хрущев все равно не вариант, управлять им не получится, вступаться за сохранение его власти нет никакого смысла».

Помочь Брежневу тоже было легко. Достаточно исполнить сегодняшнее обещание и ещё три года ждать, когда меня отправят подальше от Москвы. С вполне хорошей должностью, шикарной квартирой, очень непыльной работой в Совете Министров УССР, правом писать воспоминания о том, как меня обошли. Мне вполне могло бы понравиться спокойное и благополучное будущее в Киеве, если бы вслед за ним не шли годы, в которых я уже побывал.

В девяносто первом в нашем отделе до последнего ждали указаний — кто теперь начальник, какие приказы действуют, кому передавать материалы. Старшие спорили, младшие слушали, работу на всякий случай откладывали. Тогда мне казалось, что наверху хотя бы понимают, что вообще происходит…

До октябрьского пленума сейчас еще оставалось три месяца. Для Брежнева это были ещё месяцы постоянных уговоров и серьезных опасений, но я знал, что он сумеет договориться. Пока никто ему не