Смола и бумага - Cinder

Я стал переносить чужой чертёж на свой плаз, и ничего умнее мне в голову не пришло, а бумаги в этом мире у меня больше не было ни листа. Мы поднимались наверх, на террасу, где у меня на камне мелом размечены все двадцать семь моих шпангоутов, и я поверх своих линий, другим мелом, обводил чужие.

Это надо было видеть. На одном и том же камне лежали два корпуса: мой, пятьдесят четыре на шестнадцать, и его — поверх, насквозь, вылезая за края площадки с двух сторон.

Девяносто шесть футов по палубе. Пятнадцать футов четыре дюйма наибольшая ширина. Я проверил это шесть раз, двумя разными шнурами и с двух концов, и каждый раз получал одно и то же, и каждый раз садился над этим числом и не знал, что с ним делать.

Девяносто шесть на пятнадцать с небольшим. Шесть с третью к одному.

У моего — три и четыре десятых к одному. У «Малышки» — четыре. У «Королевы Виктории», которая тут считается большим кораблём, — чуть больше четырёх. В этом мире строят так: корабль широкий, пузатый, с полным носом и округлым подзором, и чем больше хочешь везти, тем толще его делаешь. Шесть к одному тут не строит никто и строить не будет ещё очень долго.

И это была не самая странная вещь в этих обводах, потому что главное у него было в носу.

Нос был пустой, и я не знаю, как сказать это иначе. У всякого корабля, который я видел в этом мире, нос в воде полный — он раздаётся сразу от штевня, круглый, как лоб у телёнка, и этим лбом он толкает воду перед собой. А тут от штевня вниз и назад шла вогнутая линия. Сечения в носу были не округлые, а вогнутые с обеих сторон, узкие, как лезвие, и полнота набиралась медленно, шаг за шагом, и выходила на полную ширину только за третью частью длины.

Такой нос не толкает воду, а разводит её в стороны, и разводит постепенно, на всей длине этой вогнутой части.

Наибольшая ширина стояла не посередине. Она стояла позади миделя, на трёх пятых длины от штевня. Корма уходила длинным плавным сходом, почти без подзора, и дно у неё поднималось так полого, что я три раза перемерял, решив, что сбился.

Сэма я привёл на второй день, днём, когда на плазе уже лежали обе кривые.

Он обошёл их кругом. Потом присел на корточки у носовой части чужого корпуса и сидел так минуты две.

— Это чей? — спросил он.

— Не знаю. Он выбит в камне там, внизу.

— Длина?

— Девяносто шесть.

— Ширина?

— Пятнадцать с третью.

Сэм встал, отряхнул ладони о штаны и некоторое время смотрел на эти кривые сверху, с того расстояния, с какого смотрят на чужую работу, когда собираются сказать про неё правду.

— Мастер, такого не бывает, — сказал он. — Я двадцать два года в море и такого не видел.

— Что именно не бывает?

— Всё. — Он показал носком на вогнутую часть. — Вот это первое. Нос у него пустой, он в воде не упирается. Такой нос в волну зароется и не выйдет, он её не оттолкнёт. Вы на нём в свежую погоду черпнёте раз, другой, и на третий он пойдёт вниз и не поднимется.

— А если он быстрый?

— Он не быстрый, он узкий, — сказал Сэм. — Девяносто шесть на пятнадцать — это щепка, Мастер, вы это от меня уже слышали в январе. Он ляжет на борт от одного марселя. И он ничего не повезёт: у него трюм в ладонь. Это не корабль. Это чей-то сон.

Я стоял и очень аккуратно подбирал слова, и подобрал я их, как обычно, плохо, и выложил всё разом. Я сказал, что знаю, что это за обводы. Я сказал, что в моём мире такие корабли строили, и строили их много, и что они были самыми быстрыми парусными кораблями, какие вообще были построены, и что нос у них был именно такой, вогнутый, и ширина у них стояла позади миделя, и что они ходили вокруг света с грузом чая и зарабатывали на одном рейсе больше, чем обычное судно за три.

— А балласт? — спросил Сэм.

— Много балласта.

— Сколько?

— Треть веса, — сказал я. — Иногда больше.

Сэм посмотрел на меня.

— Треть, — повторил он. — Мастер, вы сейчас сказали, что корабль везёт треть себя камнями, чтобы не упасть. И вы это говорите мне как про хорошее.

— Он за это идёт вдвое быстрее.

— А зачем мне вдвое быстрее? — сказал Сэм, и сказал он это не зло, а с искренним недоумением человека, который всю жизнь возил чужой груз. — Я возил сахар, я возил соль, я возил железо. Соль не киснет, Мастер. Ей всё равно, шесть недель или три.

Вот тут я и понял, в чём разница, и понял я её не головой, а неприятно и целиком.

В моём мире такие корабли появились потому, что появился товар, которому не всё равно. Чай теряет цену от сырости и от времени, и первый корабль, пришедший с нового урожая, брал цену вдвое. Шесть недель против трёх стали стоить денег, и только тогда — только тогда — стало выгодно строить щепку в шесть к одному, грузить в неё треть балласта и рисковать людьми.

А в этом мире такого товара пока нет, и появится он тут, по моим прикидкам, лет через сто, если появится вообще.

Чертёж на стене правильный. Он посчитан, он красивый, он работает, и он опережает этот мир на полтораста лет, и в этом его единственная настоящая беда: тут его не для чего строить. Человек, который его чертил, знал, как сделать корабль, который пойдёт вдвое быстрее. Он не знал — или не хотел знать, — что никому на