Смола и бумага - Cinder

Я сел на край плаза и подумал, что это самое точное описание меня самого, какое я получал в этом мире.

Шутка у меня в тот день тоже была.

Я сказал Кларку, что вот теперь понятно: мы с этим человеком одной профессии, только он чертил на камне, а я на камне стираю.

Кларк посмотрел на две кривые у себя под ногами и сказал:

— Мастер, у вас корабль есть. У него нет.

Числа я прочёл на четвёртый день, и это отдельная история, и она мне до сих пор кажется самым смешным из всего, что со мной тут произошло.

Я не умею читать эту письменность. Я девять месяцев таскаю в кармане кронциркуль с клеймом, я видел эти птичьи лапки на скобе в галерее, на блоке, на двадцати заготовках и на лекалах в мастерской, и я не прочёл ни одного слова и не прочту никогда.

А числа я прочёл за полчаса, и прочёл потому, что числа у них — не буквы. Числа у них — чёрточки: одна, две, три, четыре, пять, и пятёрка перечёркнута поперёк, как у нас перечёркивают четвёртую палочку. Я это сообразил в левом углу стены, в сетке из квадратов, где стояли столбцы — и в столбцах чёрточки шли с нарастанием и повторялись группами, и когда я положил рядом свой шнур и промерял по сетке первую строку, у меня сошлось.

Это была таблица, и таблица была полная. Двадцать три столбца — по числу сечений. В каждом столбце восемь чисел — по числу ватерлиний. И в каждой клетке — полуширота на этом сечении, на этой ватерлинии, в футах и дюймах.

Я стоял перед этой стеной и держал фонарь, и у меня в глазах стояла одна и та же картинка: учебная аудитория, доска, таблица на доске и преподаватель, которого я не вспомнил по имени, говорящий слово «ординаты».

Человек, который это чертил, не нарисовал корпус. Он его задал числами. Он понимал, что кривую можно потерять, стереть и перечертить криво, а число нельзя: число или есть, или нет. Он выбил на стене то, по чему корпус можно восстановить через сто лет, не имея ни этой стены, ни его самого.

А справа от таблицы был ещё один столбец, и в нём стояли не размеры.

Там стояли множители, и шли они с нарастанием и убыванием, девятью группами чёрточек, и я прочёл их слева направо, и прочёл дважды.

Один. Четыре. Два. Четыре. Два. Четыре. Два. Четыре. Один.

Я сел на пол, прямо на выбитую сетку, и просидел так довольно долго, и фонарь поставил рядом.

Это правило Симпсона. Так считают площадь под кривой, когда у кривой нет формулы: берёшь её значения через равные промежутки, умножаешь крайние на единицу, чётные на два, нечётные на четыре, складываешь, делишь на три и умножаешь на шаг. Я это сдавал на первом курсе и забыл, а потом вспомнил в прошлой жизни, когда считал по работе объём земли в котловане. В моём мире это правило опубликовали в тысяча семьсот сорок третьем году, и я это помню с точностью до года, потому что эту дату нам диктовали.

На стене в скале под чужим эллингом, на острове, который на карте подписан «Известь», в мире, где никто из моих одиннадцати человек не умеет читать, стоял столбец множителей для численного интегрирования.

Я проверил его сам, и проверял без всякой нужды, просто потому, что не поверил. Два вечера, на своём плазе, по чужим ординатам, со своим шнуром. Я взял двадцать три сечения, посчитал площадь каждого по Симпсону, потом сложил площади по длине — тоже по Симпсону, — поделил на вес кубического фута морской воды и получил водоизмещение.

Сто девяносто четыре тонны.

А на стене, в самом низу таблицы, отдельной строкой, чёрточками, стояло то же число.

Я ошибся на тонну с небольшим, и ошибся я в свою сторону, и ошибку эту я списываю на то, что мерил шнуром по стене, а он мерил по чистому, и у него было время.

Это не чертёж. Это расчёт, и человек, который его делал, умел то, чего в этом мире не умеет никто, включая меня: он умел проверить свою кривую числом раньше, чем её кто-нибудь выстрогает.

Клеймо я нашёл на пятый день, и нашёл его там, где и надо было искать с самого начала, — в конце базовой линии на полу, у самой дальней стены, куда фонарь доставал только если идти с ним туда специально.

Циркуль с разведёнными ножками и отвес между ножками, выбитый на палец, как и всё в этом зале. То самое, что лежит у меня в кармане с сентября, и то самое, что стояло на торце задвижки, на скобе в галерее и на двадцати заготовках в нише.

А рядом с ним, в двух ладонях правее, были выбиты ещё два знака.

Они были не чёрточки и не птичьи лапки. Это были буквы, и буквы эти я умею читать, и на всей этой стене, в двадцати трёх сечениях, восьми ватерлиниях и ста восьмидесяти четырёх числах они были единственным, что я прочёл сразу.

Ф. Д.

Я сидел на корточках в сорока шагах от входа, с фонарём в руке, и у меня очень медленно, как всегда, складывалось.

В первый мой месяц в этом мире, на безымянном острове, я вытащил из песка у водопада кулон. На обратной стороне у него была гравировка — две буквы, и я тогда повертел его в руках, подумал «неужели», усмехнулся и решил, что людей с такими инициалами пруд пруди.

А вечером Генри, которому было шестнадцать и который три дня питался исключительно моей рыбой, рассказал мне у костра легенду. Про карту с рогатой головой, про остров, до которого просто так не доплыть, про пещеру в центре и про существо, которое предложило капитану испытание, и про то, что капитан из пещеры вышел и получил две вещи, и никому до самой смерти не рассказал, какие.

Я слушал это, жарил рыбу,