Смола и бумага - Cinder
Я стоял с ладонью на холодном камне и читал это, кажется, раз шесть.
Не «погиб». Не «умер». Не «пропал».
Задание не выполнено.
У него было то же, что у меня. У него было больше, чем у меня: на три уровня больше, и он умел считать то, что я считаю на пальцах. У него были люди, которые выбивали его числа в скале на палец глубиной, чтобы не потерялись. У него был эллинг, который для него начали удлинять.
И он не достроил, и Система про это написала два слова, и слова эти были про задание.
Я вот что записал в тот день, и записал я это на обороте копии той бумаги, которую привёз мне Эдриан, потому что чистой у меня не осталось: «Выяснить, что с ним произошло. Не из любопытства».
Сали залетел в зал на седьмой день, и до этого он не залетал ни разу, хотя проём стоял открытый пятую неделю, и я это заметил и ничего ему не сказал. Он вообще не спускался ниже террасы с того дня, как мы разобрали кладку, и сидел всё это время на своём столбе или на верхнем ярусе.
А на седьмой день он прилетел сам, сел мне на плечо и велел идти вниз, и мы пошли.
В мастерской он не задержался. В длинном зале он слетел с плеча, прошёл по базовой линии пешком — лапами, по выбитой в камне прямой, от входа в глубину, — и остановился примерно на миделе.
Потом поднял голову и посмотрел на стену.
Он смотрел долго. Я стоял с фонарём в десяти шагах и не двигался.
— Девяносто шесть футов, — сказал Сали.
Голос был не его. Это был тот самый хриплый чужой голос, которым он выдавал команды в январе, с нажимом на втором слове.
— И ни дюймом меньше, — сказал Сали.
Потом он замолчал, и молчал он, наверное, минуту, и за эту минуту он несколько раз переступил лапами на одном месте и один раз тряхнул головой.
— Сали. Ты это от кого слышал?
— Не помню, — сказал он, и это было уже его собственным голосом, и голос был растерянный. — Мастер, я не помню. Я тут был.
— Когда?
— Не помню, — сказал Сали. — Мастер.
— Что?
— Пойдём отсюда, — сказал Сали.
Глава 18
Рангоут
Мачта у меня не выходила из дерева.
Считал я её в августе, когда палуба была зашита наполовину, и считал три вечера, и каждый вечер получал одно и то же. Фок-мачта от степса до топа — сорок шесть футов. Грот — сорок восемь. Бизань после январского пересчёта, с высоким гафом, — тридцать восемь. Фор-стеньга и грот-стеньга по двадцать два. Бушприт двадцать шесть.
Самое длинное бревно в моём штабеле было тридцать один фут.
Южный лес растёт в низине, он плотный, тяжёлый и хорош на корпус, и у него есть один недостаток, про который я до августа не думал: он не растёт высоким. Тридцать с небольшим футов — это всё, что в нём есть, и это я знал с октября, и девять месяцев меня это полностью устраивало: самая длинная деталь корпуса — стрингер, а стрингер я набираю из кусков.
Мачту из кусков не наберёшь, думал я три вечера подряд: она стоит, она гнётся, и в ней не бывает места, которое не работает, а стык — это всегда место, которое работает хуже остального.
Так я думал три вечера, и был я неправ, и сказал мне об этом Кларк.
— Мастер, а почему у вас мачта из одного дерева?
— А из чего её делать?
— Из нескольких, — сказал Кларк. — Большие мачты все такие. Я на «Марианне» лазил по такой, у неё внизу бугелей восемь штук, и под бугелями видно, что она сшита.
Я сел на тот самый белый блок, на котором сижу всякий раз, когда выясняется, что я девять месяцев считал не то.
Составная мачта делается так, и я потом два дня проверял это по памяти и на чертеже, и всё сошлось. Берётся середина — шпиндель, самый длинный и самый прямой кусок, какой есть. Вокруг него укладываются боковины, фиши, обтёсанные по форме так, чтобы вместе со шпинделем они дали в разрезе круг. Всё это стягивается железными бугелями — обручами, которые надеваются горячими и, остывая, садятся насмерть.
Мачта получается не из одного дерева, а из семи. И держит она не потому, что каждый кусок до верха, а потому, что ни один стык в ней не совпадает с другим.
Вот тут я встал и пошёл за своей книжкой.
Фалмутское правило я вывел в ноябре на киле, применил в январе к шпангоутам и нарисовал в феврале картой швов на четыреста двенадцать отметок. В августе оно вылезло в третий раз, и вылезло в чистом виде: в составной мачте стыки шпинделя и стыки фишей разводятся в длину, через два-три фута, и ни одно сечение не имеет больше одного стыка, и держится мачта ровно на этом и больше ни на чём.
Я эту мачту разметил за вечер и разметил с удовольствием, какого давно не получал, — с тем самым удовольствием человека, у которого задача наконец перестала быть вопросом «можно ли» и стала вопросом «как именно».
Фок: шпиндель из двух кусков тридцать один и семнадцать, стык на двадцать втором футе. Шесть фишей, стыки на одиннадцатом, восемнадцатом, двадцать шестом, тридцать третьем и тридцать девятом. Четырнадцать бугелей. Я нарисовал это в разрезе, пронумеровал каждый кусок и выписал в столбик, и столбик вышел на сто девять деталей на три мачты, две стеньги и бушприт.
А потом я дошёл до бугелей и остановился.
Бугелей выходило сорок один. Железа у меня было полтора пуда полосы, оставшихся с ноября, и этого хватало на девять.
И вот тут я наконец сделал то, что должен был сделать девять месяцев назад.
Я сел и