Смола и бумага - Cinder

Обруч лежит в углях и делается тёмно-красным. Двое подхватывают его клещами, несут бегом, надевают на мачту с торца и гонят киянками на место — и он идёт, потому что от жара вырос на полпальца. Потом его поливают, и он кричит, и сходится, и втягивает в себя всё дерево под собой так, что фиши садятся к шпинделю плотнее, чем я их прижал зажимами.

Сорок один раз. Я стоял при каждом.

А бугель на бизани я поправил ночью.

Это было на двести девяносто девятом дне, и я могу сказать точно, потому что записал.

Я шёл вечером мимо её мачты — она лежала на козлах у горна, уже сшитая, с восемью надетыми бугелями из одиннадцати, — и посмотрел на неё мимоходом, как смотришь на вещь, за которую не отвечаешь. И увидел, что седьмой бугель стоит не там.

Он стоял на трёх дюймах ниже стыка. По моему чертежу он должен стоять на стыке и перекрывать его серединой: обруч на то и обруч, чтобы держать шов. Три дюйма ниже — это шов держится краем обруча, а не серединой.

Я постоял, посчитал в голове и получил, что при полном гафеле это меньше, чем мне нравится.

Я мог дойти до ниши и разбудить его. Я мог дождаться утра: до утра было часов шесть, мачта лежала на козлах и никуда не шла.

Я взял киянку и сдвинул его сам.

Делал я это минут двадцать, в темноте, один, при фонаре, и сдвинул я его на три дюйма вверх, на место, и сдвинулся он хорошо и сел туго. Я убрал киянку, посмотрел, остался доволен и пошёл спать, и спал я, насколько помню, прекрасно.

Генри пришёл ко мне на другое утро, до завтрака.

Он не был бледный и не был злой. Он был спокойный, и спокойствие это мне очень не понравилось: я его знаю девять месяцев и видел таким спокойным два раза, и оба раза речь шла о долге.

— Мастер. Вы ночью поправили седьмой бугель.

— Поправил.

— Зачем?

— Он стоял на три дюйма ниже стыка, — сказал я. — Обруч должен перекрывать шов серединой, иначе…

— Я знаю, зачем он там стоит, — сказал Генри. — Я спрашиваю, зачем вы это сделали ночью.

Я открыл было рот, но тут же его закрыл.

— Вы мне девять дней назад при одиннадцати людях сказали, что бизань моя, — сказал он. — Полностью. И что всё, что касается бизани, спрашивать у меня. Тед у меня спрашивал. Сэм у меня спрашивал, и мы с ним два дня ругались про ванты, и он потом ходил к вам, и вы его отправили обратно, и я это знаю. А вы ночью пришли и поправили.

— Генри, я увидел ошибку.

— Так скажите мне, что это ошибка, — сказал он. — Днём. Словами.

И вот тут я очень хорошо вспомнил свой клочок бумаги в кармане и третье правило на нём, подчёркнутое моей собственной рукой.

— Ты прав, — сказал я.

— Что?

— Ты прав, а я нет, — сказал я. — У меня в кармане лежит бумажка, на которой я сам себе это написал девять дней назад, и я её нарушил на девятый день, ночью, с киянкой. Пошли.

Мы пошли к горну, и я при нём и при Теде поставил бугель обратно.

Опустил его туда, где он стоял до меня, на три дюйма ниже стыка, и сел он обратно хуже, чем в первый раз: дерево под ним уже примялось, и Тед на это посмотрел и сказал «ну вот, теперь он у вас сидит на мятом», и был совершенно прав.

— Теперь говори, — сказал я. — Почему он у тебя на трёх дюймах.

Генри объяснил.

Объяснил он не чертежом и не числом. Он сказал, что на трёх дюймах ниже стыка на этой мачте проходит обух под гардель-блок, и что если бугель сядет на стык серединой, то обух придётся или сверлить сквозь бугель, или отнести на фут вверх, а на фут вверх его отнести нельзя — тогда человек, который тянет гардель с палубы, тянет не вниз, а в сторону, и тянет он так всю жизнь, каждый раз, когда ставят бизань.

— Ты это откуда взял?

— Я у Сэма спросил, где у него рука, — сказал Генри. — Он показал. Я померил.

Я стоял и считал.

Он был прав в своём и неправ в моём. Шов, перекрытый краем обруча, действительно слабее — это я считал и считаю. А гардель, которую тянут в сторону, — это тот самый бизань-гик над румпелем, только мелкий и каждодневный, и его на чертеже не видно, и я бы его не увидел никогда.

— Генри. Два дюйма.

— В каком смысле?

— Опусти стык, — сказал я. — Не бугель. Стык. Шпиндельный стык у тебя на двадцать первом футе, он туда попал потому, что так легло бревно. Передвинь его на два дюйма вниз — и бугель встанет серединой на шов, и обух останется там, где ты его поставил, и рука у Сэма будет на месте.

Генри посмотрел на мачту, потом на меня.

— Это переделывать стык.

— Это переделывать стык, — согласился я. — Полтора дня. Твой участок — тебе решать.

Он подумал, по моим прикидкам, секунд двадцать.

— Переделаю, — сказал он.

Переделывал он полтора дня, и я за эти полтора дня к бизани не подошёл ни разу и ни разу не посмотрел в её сторону дольше, чем нужно, чтобы пройти мимо. Это, если честно, было самое трудное из всего, что я в августе сделал, и труднее, чем сорок один бугель.

Такелаж взял Сэм, и взял он его в тот же день, когда Генри закончил с бизанью, и я к этому времени уже понимал, что отдавать работу приходится не один раз, а всякий раз заново.

Я ему его отдал без всяких объявлений, просто сказал, что ванты, штаги, блоки и всё, что из верёвки, — его, и что