Смола и бумага - Cinder

Марта обошла остров в первый же вечер.

Обошла весь: бухту, осыпь, нижнюю террасу, горн Теда, корпус, оба яруса каменоломни, нишу, в которой мы живём, и каменное корытце с водой на втором ярусе. Я шёл за ней и чувствовал себя точно так же, как в сентябре, когда форт обходил Кезайя.

Она не похвалила ни одной вещи и ни об одной не спросила, и я к середине обхода перестал этого ждать и начал, как в сентябре с Кезайей, получать от этого удовольствие.

У горна она постояла, у корпуса прошла вдоль борта, в нише посмотрела на полку и на наши постели, и сказала первую фразу только у котла Эмброуза.

— Ты его дырявым варил.

— Я его залил оловом, — сказал Эмброуз.

— Я вижу, что залил. Я спрашиваю, ты его дырявым варил?

— Три дня, — сказал Эмброуз.

Марта посмотрела в котёл, понюхала, попробовала с черпака и поставила черпак обратно.

— Сойдёт, — сказала она.

Эмброуз после этого ходил полдня как человек, которому дали медаль.

Со мной она заговорила на второй день, и заговорила сама, и разговор был короткий.

— Мастер. Вы знаете, сколько у меня тут дней?

— Двадцать один.

— Двадцать один, — сказала Марта. — И девять парусов. Это по два дня на парус, и один день лишний, и лишний он мне не на отдых, а на то, что вы что-нибудь перепутаете.

Кроили мы в нижнем зале, и это, пожалуй, самое странное, что случилось на этом острове за год.

Я сам это предложил, и предложил не сразу, а на второй вечер, когда понял, что больше негде. Парус не кроят на камне под солнцем: нужен ровный пол, нужна длина, нужно, чтобы не дуло и чтобы не падало сверху. У меня на острове есть ровно одно такое место.

Длинный зал под террасой. Сорок шагов в длину, четырнадцать в ширину, пол ровный, с выбитой сеткой через два фута, и на полу — чужая полуширота, выбитая в камне полтораста лет назад человеком с инициалами Ф. Д.

Я Марте про него рассказал ровно столько, сколько нужно: что тут была мастерская, что люди ушли и не вернулись и что пол ровный.

Она прошла его весь, посмотрела на выбитую сетку под ногами, потом на кривую, потом на стену с двадцатью тремя сечениями, подняла фонарь и постояла.

— Это корабль?

— Корабль.

— Его построили?

— Нет, — сказал я.

Марта опустила фонарь.

— Тогда я тут буду шить, — сказала она. — Нечего месту пустовать.

Сетка на полу оказалась главным подарком, какой я мог им дать, и я этого не понимал до первого дня работы.

Парус не вырезают из куска. Парусина идёт полотнищами в два фута шириной — такой её ткут, и шире не бывает, — и парус сшивают из полотнищ, как корпус сшивают из поясов. Фок у меня триста квадратных футов: это двенадцать полотнищ по двадцать с лишним футов, сшитых по длине в одно поле, и каждый шов надо прострочить дважды.

А на полу у нас была готовая сетка через два фута.

Полотнище укладывается ровно между линиями. Шов идёт по линии. Угол проверяется по сетке. Я смотрел, как восемь женщин раскладывают по чужому каменному плазу серую парусину, выравнивая кромки по выбитым двести лет назад бороздам, и думал о том, что человек, который рубил эту сетку, рубил её для своих шпангоутов, и что ему и в голову не приходило, для чего она пригодится.

Сетку они освоили за полчаса и освоили без единого моего слова: восемь женщин, из которых читать не умела ни одна, посмотрели на выбитые в камне линии, покивали и начали по ним выравнивать кромку. Три дня после этого я не объяснял вообще ничего и сидел в углу на корточках.

А на четвёртый день мы поругались.

Парус не плоский, и это единственная вещь во всей этой работе, которую я знал заранее.

Вот это я знал заранее и считал своим преимуществом. Плоский парус не тянет: он должен иметь пузо, и пузо это получается не растяжением, а кроем — полотнища режутся не прямыми, а с небольшой кривизной по кромке, и когда их сшивают по прямой, поле само выгибается и становится не плоскостью, а частью цилиндра. Я это понял в первый же вечер, обрадовался как ребёнок и сел считать.

Считал я два вечера. У меня вышла таблица: для каждого из двенадцати полотнищ фока — своя серповидная добавка по кромке, в дюймах, с шагом по длине, чтобы в сумме дать пузо в одну двенадцатую хорды на верхней трети и в одну восемнадцатую внизу.

Я принёс эту таблицу Марте и был ею очень горд.

Она выслушала. Она посмотрела в мой лист — читать она не умеет, но столбики видит и понимает, что это столбики, — и потом сказала то, что я с тех пор считаю самой важной фразой этой главы.

— Мастер, у вас тут всё правильно. Только ткань тянется.

— Я учёл. Я взял на шов по полдюйма с каждой кромки.

— Я не про шов, — сказала Марта. — Я про ткань. Она тянется. По долевому мало, по поперечному втрое, а по косому — как ей захочется. Вы мне тут нарисовали, что пузо даёт крой. А ткань вам его и сама даст, и даст больше, и даст не там, где вы считали.

— Насколько больше?

— Откуда я знаю, насколько, — сказала она. — Это ж не доска.

Вот тут я упёрся, и упёрся я зря, и упёрся я тем особенным образом, каким упирается человек, который две недели считал и не хочет, чтобы его счёт оказался ни к чему.

Я сказал, что доска — это тоже не доска, что я за год научился считать вещи, которые не считаются, что