Смола и бумага - Cinder
И тут выяснилась вещь, которой я не ждал и которой был доволен, как мало чем за этот год.
Сэм учил.
Он стоял у мачты с четырьмя людьми и называл вслух: вот это ванта, вот это выбленка, вот это юферс, вот это штаг. Он заставлял повторять. Он заставил Уилла трижды сказать «гардель», и Уилл сказал, и на третий раз сказал правильно, и Сэм его похвалил, и Уилл потом полдня ходил довольный.
Человек, который в январе сидел напротив меня и говорил, что первый раз в жизни будет спрашивать, как это называется, в августе стоял на моей террасе и объяснял одиннадцати людям названия на мачте, которой он никогда не видел.
Я его один раз спросил, как он так быстро всё выучил.
— А я не выучил, — сказал Сэм. — Я выучил эту. Мастер, бизань — она бизань, у неё тот же гаф и тот же гик, что на любой шхуне, и я на шхунах ходил семь лет. Я в январе испугался слова «барк», а не вещи.
Шутка у меня в тот день была, и была она нормального моего качества.
Я сказал Сэму, что, выходит, в январе я три дня пересчитывал корабль из-за того, что он испугался слова.
— Из-за слова вы пересчитывали корабль первый раз, — сказал Сэм. — А второй раз вы его пересчитывали из-за гика над румпелем. Вот это уже была вещь.
Три мачты легли на козлах на триста двенадцатом дне.
Они лежали рядом, на нижней террасе, за корпусом: фок сорок шесть футов, грот сорок восемь, бизань тридцать восемь, все три сшитые, обтянутые бугелями, пролитые дёгтем, с салингами и с набитыми обухами. Рядом — две стеньги и бушприт. Железа Тед поставил сорок один бугель и триста двенадцать прочих штук, и последние три дня он ковал уже впрок, «чтоб не ехать второй раз».
Я в тот вечер сел на край террасы и просидел там до темноты, и опять ничего не делал, и это был мой пятый бесполезный час на этом острове и первый, в котором я не считал.
Сали сел рядом, на грот-мачту, у самого топа.
— Высоко, — сказал он с удовлетворением.
— Это она лежит. Она ещё встанет.
— Тогда я подожду, — сказал Сали.
Парусина пришла с той же «Малышкой», в двух тюках, и стоила она, если перевести в бочки дёгтя, как шестьдесят бочек.
Я развернул угол тюка и постоял над ним.
Парусины в тюках было на тысячу восемьсот шестьдесят квадратных футов плюс четверть на швы и запас: столько стояло в списке Ливси с февраля, когда у меня ещё был фор-брамсель. Парусов девять, и площади в них тысяча семьсот сорок. Фок, фор-марсель, грот, грот-марсель, грот-брамсель, гафельная бизань, гаф-топсель, стаксель, кливер — а фор-брамсель я снял в январе, чтобы не отдавать четверть момента, и лишнюю парусину теперь буду возить с собой на заплаты.
Я посмотрел на эту гору серой ткани и задал вопрос, который надо было задавать в январе.
— Кто из вас умеет кроить парус?
Никто не ответил.
— Сэм?
— Я умею починить, — сказал Сэм. — Залатать, перешить шкаторину, поставить заплату. Кроить — это другое ремесло, Мастер.
— А кто умеет?
— Марта, — сказал Эмброуз от котла.
Глава 19
Паруса
«Малышка» привезла их на триста восемнадцатом дне, и остров в этот день кончился.
Я стоял на верхнем уступе и смотрел, как она заходит между лап, и считал людей на палубе, и считать было трудно: они не стояли на месте. Марта. Бет. Тим. Шесть женщин, из которых я по именам знал двух. И ещё двое мужчин — Гилл, который в сентябре отказался ехать со мной со словами «я тут воду знаю», и Нейт, который воды не знает ни капли, но зато помнит, как было при прошлом капитане.
Одиннадцать месяцев на этой скале жили одиннадцать мужчин.
За одиннадцать месяцев у нас сложился порядок, и порядок этот был очень удобный и совершенно нечеловеческий. Мы не разговаривали за едой. Мы не здоровались по утрам: ночью никто никуда не уходил. У нас не было ни одного предмета, который стоял бы не на том месте, где он нужен для работы. Я за эти одиннадцать месяцев ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь смеялся не над шуткой, а просто так.
Они сошли на камень, и через час на острове сушилось бельё.
Тим подошёл ко мне первым.
Он не побежал смотреть корабль, хотя корабль стоял на клетках в двадцати шагах и был виден с воды. Он сошёл со шлюпки, огляделся, нашёл меня глазами, пошёл прямо ко мне через весь берег — мимо выгрузки, мимо корпуса, мимо Генри, который его позвал, — и остановился в двух шагах, и протянул руку.
На ладони лежала щепка.
Она была та же. Серая, гладкая, с одного конца тёмная, за лето отполированная детской рукой до блеска — та самая, которую он в сентябре прошлого года выковырял из шва восточной стены, принёс матери и отдал мне у ворот со словами «она вам пригодится». Та самая, которую я протаскал через штурм, воронку и девять похорон и которую он забрал обратно на берегу, сказав «вам больше не надо».
Я сел на корточки, потому что говорить с ним стоя мне всегда было неудобно, а в этот раз особенно.
— Это мне?
— Вам, — сказал Тим.
— Ты же её забрал.
— Забрал, — согласился он.
— А теперь отдаёшь.
Тим посмотрел мимо меня, на корпус на клетках, и смотрел он на него довольно долго, оценивающе, как смотрят на чужую работу.
— Он не ходит, — сказал Тим.
— Он пойдёт.
— Тогда отдадите обратно, — сказал Тим и пошёл смотреть корабль.
Я встал с щепкой в руке и стоял так, по-моему, минуту.
Я не