Смола и бумага - Cinder

Марта пожала плечами и сказала: ваша парусина.

Фок мы сшили по моей таблице за три дня.

Это была хорошая работа. Двенадцать полотнищ, двадцать четыре строчки, шкаторина из троса, вшитого в подгиб, четыре кренгельса, риф-штерты. Марта вела шов, Бет и ещё две женщины подавали, я сидел рядом и смотрел, как парусина проходит у них под иглой, и к концу третьего дня у нас лежало на полу поле в триста квадратных футов, серое, тугое и красивое.

Подняли мы его на четвёртый день, и подняли на фок-рее, который лежал на козлах, и растянули шкотовые углы.

Пузо вышло не там, и видно это было сразу, с десяти шагов, и видно было даже мне.

Оно сидело в нижней трети, у самого шкота, большим мягким мешком, а верхняя треть стояла плоской доской. Марта на это посмотрела, а потом посмотрела на меня, и не сказала ни слова, и вот это было хуже всего.

— Почему?

— Потому что она от шкота тянется сильнее, — сказала Марта. — Там же тяга: внизу она у вас в двух углах и вся на три полотнища, и она их вытянула, а наверху ей тянуть нечем — там рей, он прямой и держит.

— Это чинится?

— Это распускается и кроится заново, — сказала она. — Два дня.

Я сидел на полу чужого плаза, рядом с собственным парусом, в котором всё было вычислено правильно, и считал убытки: три дня работы четырёх человек, два дня на переделку, и из двадцати одного дня у Марты осталось четырнадцать на девять парусов.

— Марта. Как надо?

— Наверху больше, внизу меньше, — сказала она. — Наоборот тому, как вы написали.

— А насколько?

Марта помолчала.

— Мастер, — сказала она. — Я вам сейчас скажу, и вы не сердитесь. Я не знаю насколько. Я сорок лет шью, и я вам этот парус скрою, и он будет тянуть. А сколько в нём дюймов — я не скажу, я их не считаю. Я кладу ладонь и вижу.

И вот тут я сделал единственное умное, что сделал в этой главе.

Я взял её ладонь.

Я попросил её выложить кривую кромку так, как она считает правильным, — просто уложить полотнище на пол и провести по нему ту кривую, какую она проводит, — а сам пошёл следом с линейкой и записал её кривую в числах, через каждые два фута, по той самой выбитой сетке.

У неё вышло: вверху три с половиной дюйма, на середине два, внизу три четверти.

У меня в таблице стояло: вверху один, на середине два, внизу три.

Мы с ней были не просто неправы по-разному. Мы были неправы ровно наоборот.

Я записал её числа и с того дня кроил по ним.

Девять парусов мы сшили за четырнадцать дней, и ни одного из девяти не пришлось распускать, и это целиком её заслуга, а не моя.

Фок, фор-марсель, грот, грот-марсель, грот-брамсель, гафельная бизань, гаф-топсель, стаксель, кливер. Фок мы перекроили первым, и он стал тянуть ровно. Марта вела шов и показывала, я мерил её кривые и записывал, и к концу второй недели у меня в книжке лежала таблица на девять парусов, в дюймах, с шагом по два фута, и я её называю про себя таблицей Марты и буду называть так всегда.

Она про это не знает. Я ей не говорил, потому что она не поняла бы, зачем это называть.

Сали за эти три недели сделался невыносим, и невыносим он был счастливо.

Он перебрался в нижний зал на второй день и сидел там всё время работы — на каменной полке над выбитой сеткой, в десяти шагах от восьми женщин, которые шили и говорили, не переставая говорить ни на минуту. В октябре прошлого года он объяснил мне, что выбрал себе столб не повыше, а полюднее, и я тогда записал это и счёл трогательным. Теперь я видел, как это выглядит на самом деле: птица, которая полгода просидела в темноте в клетке, восемь часов в день сидела над людьми, которые разговаривают, и не улетала ни на минуту даже поесть.

К концу первой недели он начал повторять.

Он повторял не слова, а то, как их говорят, и выбирал он при этом самое обидное. Он поймал у Марты «сойдёт» и выдавал его точным её голосом в тот момент, когда кто-нибудь заканчивал шов. Он поймал у Бет «не так» и две недели пугал этим Ноллана, который приносил в зал воду. На третьей неделе он где-то взял целую фразу, и фраза эта была не из нашего разговора, и произносил он её женским голосом, которого я у нас на острове не слышал: «Ну куда ж ты его тащишь».

Я просидел с ним в зале один раз, вечером, когда все ушли, около получаса, и опять ничего не делал.

Это были мои шестые бесполезные полчаса на этом острове, и они были лучшие из шести. Я сидел на чужом плазе, рядом со сшитыми парусами, и слушал, как попугай чужим женским голосом в пустом каменном зале спрашивает некоего человека, куда он это тащит.

Про форт мне рассказали вечерами.

Рассказывали не мне специально — просто говорили у котла, а я сидел и слушал, и за три недели я узнал про свой форт больше, чем за полгода писем.

Воронку так и не засыпали. Детей к ней не пускают, но они ходят. Трубу Гилл перебрал в феврале и сказал, что задвижка стоит насмерть и что он проверяет её раз в месяц, и проверяет он её не потому, что велели, а потому, что ему так спокойнее. Нейт рассказал мне про новые ворота четыре раза, и каждый раз немного иначе, и каждый раз при прошлом капитане было хуже. Умерли за год двое, оба старые. Родились трое.

Тобиас ходит по ночам.

Это сказала Бет, и